Жребий Салема

Ее глаза жадно горели, как у белки, запасающей орехи на зиму.

– Дэнни, черт тебя побери, хватит валять дурака!

Отец Каллахэн кивнул двоим прихожанам, но им понадобилась помощь еще троих, включая Паркинса Гиллеспи и Нолли Гарденера, чтобы вытащить из могилы отчаянно упиравшегося и осыпавшего всех проклятиями Глика.

– Дэнни, прекрати немедленно! Ты пугаешь маму! Я всыплю тебе по первое число! Пустите меня! Пустите! Верните мне мальчика… пустите… сволочи… Господи!

– Отче наш, сущий на небесах… – снова произнес Каллахэн, и слова молитвы, подхваченные остальными, вознеслись к равнодушному куполу неба.

– …да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое…

– Дэнни! Вылезай немедленно! Ты слышишь меня?!

– …да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам…

– Дээннии!..

– …и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава вовеки. Аминь.

– Он не умер, – всхлипывал Тони Глик. – Это невозможно! Ему всего двенадцать лет! – Он зарыдал и, вырвавшись из державших его рук, упал на колени перед Каллахэном, хватая его перепачканными землей руками. – Прошу, верните мне моего мальчика! Перестаньте меня дурачить!

Каллахэн мягко положил ему ладони на голову.

– Давайте помолимся, – произнес он и почувствовал, как забилась в рыданиях голова Глика.

– Господи, ниспошли утешение в горе этому человеку и его жене. Ты очистил в крещении их ребенка и дал ему новую жизнь. Позволь нам в отведенный час воссоединиться с ним и разделить небесные радости во веки веков. Мы молим об этом во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Он поднял голову и увидел, что Марджори Глик лишилась чувств.

4Когда все ушли, Майк Райерсон вернулся на кладбище и, устроившись на краю еще не засыпанной могилы, принялся доедать последний бутерброд, дожидаясь возвращения Ройала Сноу.

Церемония проходила в четыре, а сейчас было уже почти пять часов. Тени стали длинными, а солнце скользило по кронам высоких дубов. Чертов Ройал обещал быть не позднее четверти пятого, куда он мог запропаститься?!

Бутерброд был его любимым – с копченой колбасой и сыром. Он вообще делал себе только любимые бутерброды – в этом заключалось одно из важных преимуществ холостяцкой жизни. Закончив, он вытер руки, и несколько крошек упали на крышку гроба.

За ним следили!

Безошибочно почувствовав на себе чей-то взгляд, Майк огляделся по сторонам расширенными от испуга глазами.

– Ройал, это ты?

В ответ – тишина. Только тихо и загадочно прошелестела листва в кронах деревьев. Вязы за оградой отбрасывали пляшущие тени, среди которых виднелось надгробие Хьюберта Марстена, и вдруг Майку вспомнилась собака Вина, подвешенная на прутьях железных ворот.

Глаза. Пустые и равнодушные. Следят.