Саквояж со светлым будущим

За это время у нее подросли дети, состарился муж, сухой карагач упал на дом и проделал дыру в крыше, похоронили кого-то из соседей, а ковер все оставался на станке, и его рисунок прибавлялся медленно, по миллиметру, и так год за годом. Маша относилась к ковру как к живому существу, свидетелю и участнику совсем другой жизни, и вряд ли он завораживал бы ее больше, если бы был привезен из созвездия Гончих Псов!…

Она гладила Леркины штаны под кодовым названием «спецназ» и поняла, что плачет, когда слеза упала на пятнистую ткань и, зашипев, испарилась, как только Маша наехала на нее утюгом.

Нельзя плакать. Совершенно не из-за чего плакать. Все так было и так же и останется, и никогда у них ничего не будет, и вообще он сегодня на свидание поехал!…

Звонок в дверь остановил равномерные движения ее утюга. Она вздрогнула, двинула рукой и сильно прижгла себе палец. Слезы моментально высохли, и Маша замерла, сунув палец в рот.

Кто это может быть? Кто может звонить ей в дверь почти… она оглянулась и взглянула на часы… почти в час ночи?!

Звонок повторился, настойчивей и длинней, и Маша Вепренцева, насторожившаяся, как овчарка, дернула и вытащила из розетки хвост утюга. Держа утюг наготове, осторожно и неслышно ступая, она подошла к двери и посмотрела в глазок. В эту секунду звонок прогремел в третий раз.

На площадке ничего не было видно, лампочки уже три дня не горели, только сумрачная мутность, слегка разбавленная уличным фонарем из лестничного окна, внутри которой колыхался чей-то силуэт.

Маша покрепче перехватила утюг.

В дверь сильно ударили, и она вздрогнула.

— Открывай! — закричали с той стороны. — Открывай давай! Я знаю, что ты дома, свет горит!

— Уходи, — приказала Маша. — Или я вызову милицию!

На площадке хрипло засмеялись:

— Вызывай! Давай, давай, вызывай! Мне так даже лучше! Правда-то на моей стороне!

Маша перевела дыхание и сунула на полку утюг, который все ехал и ехал из пальцев.

— Давай собирай их! — приказал вошедший. — Попользовалась, и хватит!… Час расплаты настал!

— Тимофей Ильич, к вам Катерина Дмитриевна.

Он оторвался от бумаг — чтение было трудным, он даже губами шевелил, когда читал, и еще помогал себе лбом, — и посмотрел населектор.

Секретарша знала все его интонации, как свои собственные, и именно в этой не было ничего хорошего.

— В… приемной, Тимофей Ильич. Рядом со мной.

В селекторе послышался какой-то шум, шевеление и возня — дрались они там, что ли? — и голос его жены сказал:

— До чего ты противный мужик, Кольцов! Ну, не хочешь, и не надо!

Тимофей Ильич еще некоторое время смотрел на селектор, потом пожал плечами и вернулся к чтению.

Когда дочитал, понял, что ничего не понял, и обозлился.