Саквояж со светлым будущим

Между прочим, Родионова всегда поражала некоторая «анатомичность» афоризма великого революционного деятеля и пламенного борца, чрезмерное количество в нем членов и частей человеческого тела!…

— Мы с Игорьком когда-то работали вместе, — поделился Весник, — в незапамятные времена, еще когда Верховный Совет был и Хасбулатов незабвенный. А потом он в звезды вышел, а я… в чиновники угодил.

— Хасбулатов вышел? — спросил Родионов, во всем любивший точность.

— Да ладно тебе! — сказал Веселовский с укором. — Какой ты чиновник! Все же знают, что ты гений, а не чиновник.

— Да ладно, что я за гений! Вот ты — другое дело!

Родионов понял, что какое-то время они будут друг друга безудержно хвалить, и хорошо бы, чтобы его похвалили тоже — во-первых, в соответствии с правилами игры, а во-вторых, это приятно.

— Вот кто у нас настоящий гений, — словно бы прочитав его мысли, воскликнул Весник, — вот кто карьеру сделал до небес! Из женщин его одна Донцова по тиражам опережает, а мужиков таких и вовсе нет!

Родионов скромно потупился. Вступать в ответные славословия ему было лень. Можно и пропустить. Невелики шишки.

— Аркадий, а вот скажите, в последнем романе, ну, который «Приют зла»…

— «Обитель», — поправил Родионов, очень польщенный тем, что телезвезда знает название его книги и, кажется, даже читала, то есть читал, — «Обитель зла»!

— Да-да, «Обитель»! Из-за чего он убил?

— Нет, — вдруг сказала звезда. — Не все.

— Никак читал? — спросил Весник, но Веселовский не обратил на него внимания.

— Там написано, что он убил, чтобы получить наследство, да?

Родионов улыбнулся. Эта книга ему очень нравилась. Он по-разному относился к своим детективам, какие-то любил больше, какие-то меньше. Была парочка и таких, которые он вовсе терпеть не мог и даже старался не вспоминать никогда, словно стыдился их, а вот «Обитель» любил.

Удалась ему «Обитель».

— Ну да. Наследство.

Веселовский затянулся своей коричневой сигаретой.

— А мне кажется, что он из ревности убил. И мне кажется еще, что вы, когда писали, знали, что он из ревности убил, а наследство это потом придумали, чтобы туману напустить.

— В этом деле он мастак, — поддакнул Весник. — В смысле, тумана. Как напустит, так я и не знаю, что делать. И, главное, пишет, подлец, так, что бросить нельзя. Вот, Игорек, возьму его читать. Читаю. Ночь. Думаю, вот сейчас десяток страничек, и все! Так нет! До утра читаю, до шести часов, и потом еще до семи кошмары снятся! Вот как так можно писать?!

— Так из ревности или нет?

Родионов пожал плечами. На лице у него появилась странная, болезненная гримаса, будто его заставляли сказать то, что говорить ему совсем не хочется.

— Я не знаю, — признался он.