Саквояж со светлым будущим

Он вчера такие гастроли перед ней закатывал!…

В голосе ее звучала неподдельная женская зависть, и Родионов вдруг подумал, что у нее, наверное, никогда не было мужчины, который «закатывал» бы перед ней «гастроли».

Откуда?! У нее были племянники — то есть дети, конечно, дети! — с семнадцати ее лет, и на племянников она работала, моталась на электричке в это самое Троицкое и даже в обезьяннике ночевала, где были хорошие парни, напоившие ее чаем!

И вдруг так ему захотелось сделать что-то такое, очень молодое, удалое, черт знает какое, чтобы она перестала так завистливо вздыхать по Тимофею Ильичу, чтобы поняла, что на свете есть много разных мужчин, и пусть не все они олигархи и политики — вот писатели есть, к примеру, которые тоже чего-то стоят!

Это была ужасная чепуха, и он понимал, что чепуха, но все-таки думал именно так, и довольно долго.

С лестницы они, не говоря друг другу ни слова, повернули в гостиную и через французское окно вышли на лужайку, где было тепло, и солнце припекало, и весело пахло розами и еще чем-то приятным, похоже, свежевыпеченными булками, и Маша повела носом — ей хотелось есть, потому что за завтраком она совсем ничего не съела, «из приличия».

Когда в доме происходит убийство, считается, что никто ничего не может есть, потому что «кусок не лезет в горло». Если лезет, то это свидетельствует о душевной черствости либо о причастности к кошмарному преступлению.

— Как я люблю май, — пробормотал рядом Родионов и потянулся, закинув руки за голову, потом охнул и перестал тянуться. — Лето впереди, и все такое!… В Турцию поедем отдыхать?

— Когда, Дмитрий Андреевич?

— В августе, наверное. Я как раз книжку сдам.

— Как?! — тяжело поразилась бедная Маша, за два дня совершенно отвыкшая от своих секретарских обязанностей. — Как в августе?! Марков с ума сойдет! Он ждет ее самое большее недели через две, а никак не в августе!

Родионов засмеялся — так горячо она вступила в дело!

— Нет, не эту! Следующую.

— За три месяца не успеете, Дмитрий Андреевич.

— Не успеете. Пообещаете и не сдадите, а мне Валентин Петрович голову снимет!

— Ничего, он снимет, я приставлю. Подумаешь, твоя голова! Все-таки не моя!

Иногда он шутил именно так, и Маша пропускала такие его шутки мимо ушей.

За спиной послышались шаги, и появилась Мирослава.