Саквояж со светлым будущим

Вдруг он увидел, как она лежит, распластанная на полу, неловко и неестественно подогнув под себя окровавленную, вывороченную руку, и ее алебастровое лицо, как будто обведенное мелом, выступает из черноты, и он точно знает, что она умерла, потому что у живых нет и не может быть таких лиц. И еще он знает, что нельзя смотреть ниже, на то месиво, в которое превратилось ее тело, и все-таки он смотрит, потому что не может не смотреть.

Родионов бегом бросился по коридору, скатился с лестницы, чуть не сшиб по дороге какую-то тетку — то ли Лиду Поклонную, то ли Мирославу, он не разглядел и не остановился, и влетел в гостиную.

Маши Вепренцевой там не было. Он был так уверен, что она там, что сразу не поверил своим глазам. Но ее не было. Франтоватая горничная в переднике с кружевцами убирала со стола и с буфета утренние яства, и «чоловик» похрапывал в кресле. В безвольно опущенной руке у него был стакан.

Родионов оглядывался, как волк, загнанный в красные флажки.

— Где моя помощница?

Горничная посмотрела на него и улыбнулась вопросительной улыбкой.

— Здесь была моя помощница, Марья Петровна! Где она?

— Я никого нэ бачыла, пан.

За спиной у него распахнулась дверь, и он нетерпеливо оглянулся. Ему казалось, что он теряет время, теряет безвозвратно, окончательно, что именно он будет виноват в том, что ее белое алебастровое лицо в луже крови окажется таким неживым!…

— Где моя помощница?!

— Понятия не имею, — фыркнула Лида Поклонная. — Мне до нее дела нет. И вообще, вы уверены, что она помощница, а не стукачка журналистская?

Родионов отмахнулся от нее. Вдруг он вспомнил про телефон. Можно же позвонить! Вот просто взять и позвонить и приказать ей бежать к нему и не отходить ни на шаг! А вообще лучше всего будет приковать ее к себе наручниками до той самой минуты, пока они не сядут в самолет, чтобы лететь в Москву.

Наручники можно будет занять у представителей правоохранительных органов.

Он отвернулся от Лиды и выхватил из кармана телефон. Актриса еще несколько секунд смотрела на него, потом скорчила неопределенную улыбку и отвернулась. «Поду-у-умаешь! — вот что означала эта улыбка. — Не очень-то и хотелось!»

Вообще успокоилась она на редкость быстро и выглядела безмятежной и прекрасной, и Родионов, если бы он был способен соображать в эту минуту, непременно удивился бы этому обстоятельству. Но соображать ему было некогда.

Телефон гудел надсадно, как ночной комар, примеривающийся, куда бы воткнуть свое жальце, но трубку не брали.

За спиной у него зашуршали газеты, скрипнул стул, он оглянулся, но ничего не увидел.