Сахар на дне

Они эту штучку так называют, потому что иногда погибшего в бою только так можно опознать. (Возникли вопросы в комментариях, поэтому помещаю сюда)

2

— Эй, Фомина, — Зоя Ивановна трогает меня за руку, пока пациентов грузят в лифт. — Ты чего? Поплохело? Может, валерьяночки или коньячку за первый день? Тут без этого никак.

— Что? — вздрагиваю, снова возвращаясь в коридор госпиталя. — Нет. Я…

— Ты будто привидение увидела.

— Третий раненый — мой брат.

— Что?!

Начальница разворачивает меня к себе лицом и смотрит в глаза. Ищет признаки аффекта.

— Мы давно не виделись.

— Так беги к нему! Палыч пропустит.

Внутри бьёт импульс, и я срываюсь на бег. Лифт только захлопнул двери, но ничего, и пешком домчу по ступеням. Уже на четвёртом этаже меня догоняет Лиза.

— Яна, стой! Подожди! — подруга хватает меня за руку, когда я уже подбегаю к дверям смотровой, куда вкатили каталки.

— Что? — расфокусировано смотрю на подругу. Мне надо туда!

— Брат? У тебя разве…

— Сводный.

— Сводный? — красивые брови Копыловой взлетают вверх. — Это тот, который…

— Да, это он.

Выдёргиваю руку и иду внутрь. Конечно, я ей рассказывала про Алексея. Не сразу и не всё, но рассказывала. Потому что именно Лиза вытащила меня из той беспросветной ямы, в которой я тонула, когда Шевцов ушёл в армию. Когда загибалась по ночам, рыдая в подушку в общаге. Когда почти перестала есть, потому что мама сказала, что Алексей подписал контракт на три года в миротворческие миссии, и даже Виктор не смог уговорить его вернуться. Если бы не Лиза тогда, я бы не вытянула учёбу даже до первой сессии.

В большой и ослепительно белой смотровой над раненым орудуют две медсестры и врач.

— Шевцов Алексей Викторович. Гвардии сержант. Контузия головы, осколочные ранения левого глаза."

"Медсестра зачитывает врачу данные сопроводительной карты, а мне каждое слово бьет набатом.

— Фомина, хотите присоединиться? С каких это пор психиатры у нас интересуются первичкой?

За маской нетрудно угадать ухмылку врача. Это то, о чём предупреждала Зоя Ивановна.

— Это мой брат, — повторяю в который раз и подхожу ближе.

— Маску надень, — медсестра толкает меня локтем, кивая подбородком в сторону коробки с одноразовыми масками.

Я делаю как она говорит и снова подхожу. Он жив. Дышит. Без сознания или под наркозом.

Медсёстры срезают нательное бельё, оголяя торс, подключают капельницы. На первый взгляд мне кажется, что вся его грудь испещрена ссадинами и кровоподтёками, но это оказываются узоры татуировок.

Врач ощупывает голову, пытаясь оценить степень повреждений, проверяет реакцию зрачка незабинтованного глаза. Когда начинают срезать повязку с левого глаза, меня пробирает дрожь.

— Вон, — с абсолютным спокойствием говорит хирург, не отвлекаясь.