Сахар на дне

Наконец-то ты проснулся, — она смотрит серьёзно. Дети так не должны смотреть. — Ты спал очень долго, папа.

***

Я чувствую, как реальность вспарывает кожу, заливаясь кипятком в сосуды. Этого не может быть. Не может. Этого не должно было быть!

Нет, я не о маленьком ангеле, я о том времени, что потерял. Снова оставил её одну, бросил в темноте боли и отчаяния, заставив пройти все круги ада. Она сказала, что любит меня, а я впал в кому на… сколько? Четыре? Пять лет?

— Скоро обед, и мама придёт. Она всегда приходит сюда пить кофе в обед.

Я обезвожен. Так откуда же эта странная влага в глазах? Как в детстве. В последний раз я чувствовал эту выжигающую соль, когда мама, улыбнувшись очень нежно и грустно, села в автомобиль отца, который захлопнул за ней дверь. Больше дома она не жила. Иногда мы привозили её на праздники, если состояние было стабильным, но случалось это с каждым годом всё реже.

И вот снова с глазами что-то не то. И дышать трудно. Но это же не должно удивлять, если я столько времени провёл в коме?

— А ты часто здесь бываешь? — спрашиваю девочку.

Она пожимает плечами и уверенно умащивается возле меня на постели."

"— Почти каждый день. Но недавно я играла с Бэтмэном, и он меня поцарапал. Теперь у меня появилась сыпь, — Алиса демонстрирует красные пятна на животе, задрав к носу свитер. — И воспитательница не разрешила маме оставить меня в саду. Я всегда сижу с тобой, когда воспитательница меня не принимает, а маме надо работать. Но я и не против. С тобой интереснее.

Малышка продолжает щебетать, а у меня тяжелеет в груди. Губы начинают неметь. Давай, Шевцов, сдохни теперь от сердечного приступа, чего уж. Всё равно толку мало.

— Пап, а ты научишь меня кататься на велосипеде? Маме некогда, и она боится, что я разобью коленки. Но ты же смелее неё? Правда, пап? Научишь?

Голос девочки начинает ускользать, и моё сознание снова тонет в болоте. Зловонном и отвратном, бурлящем дерьмом и гнилью. Душно. Уже бы хоть как-то это прекратилось. Господи…

Не знаю, возможно, мои молитвы и были услышаны, но я, наконец перестаю ощущать вонючую болотную жижу во рту. Меня снова вытаскивает этот чудовищный писк, но в сей раз я радуюсь ему как ребёнок конфете.

Склонённое лицо Снежинки приобретает чёткие очертания. И я ищу изменения. Нет, не морщины, конечно. Другое. Или другого. Не могла же она всё это время жить одна. Не должна была.

— Лёш? — тихо шелестит нежный голос, а тонкие пальцы оглаживают щёку. — Лёша, ты меня слышишь?

— Слышу, Снежинка, слышу, — голос снова хрипит, слова продираются наружу с ещё большим трудом, чем недавно.

Мы замолкаем, пытаясь взглядами впитать друг друга.

— Прости меня, — говорю, глядя ей в глаза.