Сахар на дне

Меня коробит, тошнота снова доходит до горла, но я вдруг каменею, когда вижу лицо второго бойца. Огромный уродливый шрам, оставленный собачьими зубами, широко посаженные глаза, татуировка на виске. Это он! Сейчас лицо моего мучителя искажено от боли, а я ловлю себя на том, что испытываю наслаждение. Внутри меня всё алчет услышать звук, с которым сломалась рука ублюдка.

Вот какие у них счёты! Лекс однажды дал слово, что найдёт и третьего. И нашёл.

Сквозь заслон ненависти, накрывший меня, я вдруг понимаю, что живым Шевцов его не отпустит. Но так нельзя. Потому что это из-за меня. Он станет убийцей из-за меня. Наверное, он убивал, когда служил в армии, но это другое. Совершенно другое. И я не могу ему позволить, потому что знаю, что потом бывает с такими. Это сожрёт его, выжжет изнутри, оставив на месте покалеченной души лишь пепел."

"Лекс ставит колено поверженному противнику на горло. И пока Андрей замешкался, я пулей слетаю со ступеней трибуны и бросаюсь к самому рингу. Врезаюсь ладонями в ремни. Сердце колотится где-то в горле, уши заложило.

— Лёша! Остановись! — кричу что есть мочи.

Понимаю, что, возможно, сейчас он просто неспособен услышать меня.

— Прошу! Прошу тебя, остановись! — почти скулю и молюсь, чтобы мой голос достучался сейчас до его воспалённого, отравленного местью сознания.

Он резко вскидывает на меня взгляд, когда под выкрики толпы лицо ублюдка уже багровеет. И там я вижу чистую, неразбавленную ярость. Таким взглядом можно убивать людей сотнями за считанные секунды. Вздыбленные вены на руках и на лбу выдают крайнее напряжение.

Секунда. Две. Три.

Шевцов резко встаёт и поднимает обе руки вверх. Трибуны взрываются криками, а я не могу пошевелиться, глядя, как происходят трансформации в его глазах. Там проскальзывает благодарность и нежность. Я чувствую, как по моим щекам нескончаемо текут слёзы. Но вдруг зал затихает, когда Шевцов опускает руки, а потом снова поднимает одну. Все взгляды прикованы к нему. Что же ты задумал, Шевцов? Я перестаю дышать, когда он раздвигает оградительные ремни и тяжело спрыгивает с ринга. Подаюсь вперёд, но он проходит мимо. Я оступаюсь, чувствую тупой удар в грудь и разливающуюся ноющую боль.

Не я ему нужна. Он идёт не ко мне.

В полнейшей тишине Шевцов подходит к центральному проходу вплотную к трибунам. Тянет зубами шнуровку на перчатке и стаскивает её. Я вижу, что бинты на его кистях пропитаны кровью. А потом Шевцов со всей силы швыряет перчатку прямо в лицо Ермолаенко.

— Выходи, — проговаривает спокойно, что не вяжется со вздымающейся грудью.

Антон перехватывает перчатку после того, как она хлестнула ему в лицо.

— Ты сошёл с ума, — отвечает негромко.

Антон напряжён. Видно, как под идеально отглаженным воротником рубашки надулись вены.