Летний сад

Он развернул свой стул, чтобы сидеть лицом к ней.

– Ладно. Успокойся. – Он помолчал, легонько поглаживая ее. – Викки, о чем ты думала? Я не понимаю, как именно ты допустила подобное.

Викки слегка собралась, заговорила, тщательно подбирая слова.

– Я не допускала. Я сопротивлялась с того момента, как ему исполнилось семнадцать.

– Семнадцать? О боже, Викки!"

"– Он просто не признавал отказа. Я ему это твердила с самого начала. Энт, какого черта ты думаешь? Ты что, совсем свихнулся? А он говорил – да.

Александр закрыл глаза. Семнадцать! Викки замолчала.

– Не бойся меня, – сказал Александр с горестным вздохом, сжимая руку Викки. – Я не Таня. Я тоже когда-то был подростком, а теперь я мужчина. И как мужчина я понимаю. И как подросток я понимаю. Просто… расскажи мне, что произошло.

– Я больше года упорно сопротивлялась ему, вот что произошло. – Викки говорила так тихо, словно боялась, что горы ее услышат. – Сначала я была потрясена – как и ты; когда я поняла, насколько он серьезен, я постаралась убедить его… Я даже не понимаю, почему я находила причины против этого, их было так много, они выглядели такими неодолимыми. Конечно, я бы не стала их называть тебе или женщине, которая почувствует, что я совершила нечто вроде смертного греха. Но Энтони ничего не говорил, ничего не понимал, ни о чем не заботился. Сказать, что он был настойчив и полностью безразличен ко всем моим убедительным аргументам, – значит ничего не сказать. Он был непреклонен.

– Тсс… – пробормотал Александр. – Помедленнее и потише, Викки.

– Я сдалась сразу после того, как он закончил школу, в то лето, когда он уехал в Вест-Пойнт. Ты в то лето купил ему грузовичок и новую гитару, помнишь? О, ему так нравился этот грузовик, и он так хорошо играл на гитаре! Играл как дышал, так говорят. И пел чудесно – «Тюремный рок» Элвиса Пресли, только по-своему. Он пел мне песни на английском, русском, испанском, даже на моем итальянском! – Слезы текли по лицу Викки, она напевала для Александра то, что некогда пел ей Энтони: – «О соле мио, ты передо мной, мое солнце в твоем лице…» Он пел: «Я душу отдам за твой поцелуй…» И он пел: «Cupido, cupido prego…» – и ваше русское, «Темные глаза»… ну да, «Очи черные», это было его хитом! – воскликнула Викки. – «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные…» – У нее сорвался голос. – Он был полиглотом. – Викки задохнулась. – Да, – продолжила она, кивая. – Он умел обольщать, твой сын. И целый год он обрушивал на меня все это. «Ничего плохого», – твердил он. Он же уедет через несколько месяцев. Он не дитя, ему почти восемнадцать… как будто это было единственной проблемой! – и мы – двое взрослых! Мы знаем, чего хотим, – просто один длинный уик-энд в «Билтморе», чтобы насытить его голод и удовлетворить мое любопытство.