Летний сад

Хотя я, наверное, и танцевала несколько раз, ты лучше других знаешь, что я не забывала нежной юной любви, – прошептала она и добавила почти неслышно: – Я бросила нашего малыша потому, что ничего не забыла и не могла забыть.

Его утешающая ладонь была теплой. Ох, так он все-таки хотел утешить ее…"

"– И незачем извиняться. Ты тревожишься, ведь так? Но я сказала тебе правду там, в Германии. Я не лгу тебе. Я не стану тебе лгать. Ты не запачкан, Шура. Даже в Нью-Йорке твоей веселой вдовой.

Он смотрел на нее сквозь черную ночь, напряженный, скованный. Потом с запинкой прошептал:

– Но ты целовалась, Татьяна?

– Никогда, милый Шура, – ответила она, ложась на спину и обнимая его. – Никогда и ни с кем, кроме тебя. И зачем ты мучаешь себя из-за ничего?

Они целовались восторженно, нежно, открыто.

– Ладно, вспомним те идиотские вопросы, что ты постоянно мне задаешь, – сказал наконец он, стягивая с себя футболку и штаны, ворочаясь, как колючий дикобраз в тесном мешке. – Тревожишься из-за женщин в Белоруссии, в Бангоре. Это же ничто, так? А вот это – всё.

Он лег на нее в расстегнутом спальном мешке. Его руки обхватили ее голову. Его руки сжали ее запястья. Его губы касались ее кожи.

– И наконец, – сказал Александр, насытившись, и она обнимала его, – пришло небольшое благословенное облегчение.

Сигарета давно погасла, Татьяна лежала в его руках, Александр продолжал ее ласкать. Засыпали ли они? Она думала, что он, возможно, задремал; движения его рук на ее спине становились медленнее. Но здесь, на Явапаи, над молчаливыми святилищами речных богов, где сантиметр за сантиметром меняла каньон вечно подвижная Красная река, момент для легкой эрозии защитного панциря, укрывавшего Александра, был так же хорош для Татьяны, как любой другой.

– Шура, а почему я запятнана ГУЛАГом? – шепотом спросила она. – Прошу, объясни мне.

– Ох, Таня… Это не ты. Разве ты не понимаешь? Это я испачкан нечестивыми вещами, которые видел, тем, через что прошел.

Она гладила его тело, целовала шрамы на груди.

– Ты не испачкан, милый. Ты человечен, ты страдал и боролся… но твоя душа не задета.

– Ты так думаешь?

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Я это вижу, – шепотом ответила она. – С того момента, когда я коснулась тебя, я вижу твою душу. – Она прижалась губами к его плечу. – А теперь расскажи.

– Тебе не захочется слушать.

– Захочется. Я хочу.

Александр рассказал ей о групповых изнасилованиях и смерти в поездах. Татьяна чуть не сказала, что он был прав, – ей не хочется это знать. «Такие дикости позже случались не слишком часто», – сказал он; в лагерях в том нужды не было. А в товарных поездах нападения и последующая смерть были ежедневными событиями.