Сад

Ушли в дом.

Он ковылял, наверно, целую вечность.

Барышня закрылись у себя. Просили не беспокоить.

Вышла только к ужину. Бессовестная. С тем же шарфом на плечах.

Нюточка не вышла вовсе.

Мейзель. Радович. Борятинская. Туся.

Нет, не так. Мейзель. Борятинская. Радович. Туся.

Распахнутые окна. Ни ветерка. Ни огонька.

Мейзель едва дотерпел, пока лакей выйдет.

Я должен сказать тебе, Туся, не дожидаясь, пока ты совершишь ошибку, возможно, роковую, что человек этот, – Мейзель мотнул головой в сторону Радовича, – не тот, за кого себя выдает. Все разговоры его про имения и старинный род не более чем ложь. Я навел в Воронеже справки – фамилия его не значится ни в одной дворянской книге. Скорее всего, он и не дворянин вовсе.

Радович молчал. Не возражал, не оправдывался, не возмущался. Просто молчал. Смотрел в тарелку.

Да и что с того, Григорий Иванович, – удивленно сказала Борятинская. – Они с Аннет любят друг друга.

Не с Аннет они любят друг друга, ваше сиятельство! И если вы настолько слепы, что не видите, что творится под вашим же носом…

Мейзель захлебнулся от гнева. Замолчал.

Это всё? – спросила Туся сухо.

Мейзель, сам не замечая, вертел в пальцах вилку, всё пристраивал ее на край тарелки, добиваясь желаемого равновесия.

Тебе недостаточно, Туся?

Вполне. Благодарю. Ужин был прекрасный.

Вилка звякнула, перевернулась, задрав сияющие зубки.

Туся встала, не глядя на Мейзеля, – это был признак крайней ярости, всегда, с детства. Стоило не дать ей желаемую игрушку или хоть немного ограничить свободу – и она переставала смотреть ему в глаза, будто боялась, что темное, животное в ней не выдержит, взорвется.

Радович, весь ужин тоже не поднимавший глаз, немедленно поднялся тоже, подхватил Тусин стул, отодвинул учтиво. Воспитан он был, конечно, отменно – не отнимешь. Настоящий опытный шулер.

Туся кивнула благодарно, оперлась на его подставленную руку.

Пойдемте спать, Виктор. Поздно уже. Я страшно устала.

Радович кивнул послушно – и Туся положила голову ему на плечо – нежно, благодарно. Щекой потерлась даже. Приложилась, будто маленькая.

Радович натянуто, испуганно улыбнулся.

Борятинская тихо ахнула.

Мейзель вскочил, запутавшись в стуле. Грохнул. Еще грохнул. Едва не сорвал скатерть.

Что?! Что вы себе позволяете?!

Радович шарахнулся, как стреноженный годовик. Блеснул диковатыми голубоватыми белками. Туся удержала его за рукав. Засмеялась.

Мы обвенчались, Грива. Нынче днем. Вот фата – видите? – Она обмотала концом шарфа свое запястье и запястье Радовича. Стянула. – Виктор, вы же взяли у священника метрику? Я просила.

Радович кивнул еще раз. Он был напуган так, что даже ссутулился. Крылья носа, верхнюю губу прохватила испарина, при свечах – совершенно золотая. Борятинская все же не полюбила электричество.