Сабля, трубка, конь казацкий

– Как улитки домик, что ли?

– Нет… – Ладони описали круг, словно рисовали сферу. – Сущность, она вроде скорлупы. Но не твердая, не как ракушка… Сотканная из душевной силы. И чем точнее человек совпадает с предназначением, тем она прочнее и оберегает надежнее. Тем легче ее поддерживать в целости. А свобода… – хмыкнул недоученный характерник. – Вот ты, когда шаровары натягивал, долго взвешивал: надевать их или нет? Скорее всего, вообще не задумывался. И это тебя не смутило. Потому что нагишом несподручно. Зато как ты эти шаровары дальше носить станешь – только от тебя зависит. Бережно или через час порвешь и выбросишь.

Мы с Василием одновременно посмотрели на прореху в штанине, оставленную собачьими клыками.

– Так же и с предназначением. Есть то, о чем задумываться не приходится. Потому что так правильно и иначе никак нельзя. А в остальном – все живут кто во что горазд. Кстати, от того, как близко и точно человек занимает место, отведенное Создателем, тем крепче здоровье и длиннее жизнь. Награда такая для тех, кто бережно шаровары носит…

– Погоди, погоди… Совсем своими штанами голову заморочил, – Василий оторвал взгляд от прорехи и посмотрел на меня. – Начинали с Петра! Что у него с шаровар… тьфу, зараза, чтоб ты сказывся!.. – казак с силой пнул тот самый, вывороченный камешек. – Что с ним не так?..

– У Петра оттиска своего в Яви нет, – развел руками Остап. – Или я его не вижу…

– И что это должно значит?

Бред и клиника. Но Василий воспринимает эту галиматью всерьез. Ой, мама…

– Оттиска нет только у тех, кто свое предначертание исполнил… У мертвых.

Гром таки грянул. И если я не хочу дождаться испепеляющей молнии, пора с этим цирком заканчивать.

– Чего-о?! – сперва наши голоса с Василием слились в один, но потом разделились на разные потоки.

– Я что, покойник по-твоему?! А в глаз не хочешь?!

– Цыть, малой! А ты… Старый пень, прекращай околесицу нести! Говори вразумительно! И не завирайся! Кто видывал упыря, что мог бы целую седмицу на груди священную реликвию носить?

Тот, будто защищаясь, поднял вверх руки.

– Я о упырях ничего и не сказывал… Сами придумали, а на меня накинулись! Ну вас… – протянул обиженно, словно дите малое. – Ни слова больше не скажу.

– Гляди на него, какой обидчивый!.. Ишь, надулся, как мышь на крупу. Меня в покойники записал и сам же обиделся. Я же не обижаюсь.

– Да, ты уж это… взялся за гуж…

У Василия был такой вид, словно он, будучи совершенно трезвым, затесался в компанию пьяниц, пребывающих на стадии «ты меня уважаешь?». И никак не может выбрать, что лучше: свалить по-тихому или быстро нагнать пропущенное.

– Господи, вразуми этих несчастных! – завопил Остап.