Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Сквозь слезы я видела, что он внимательно и с досадой смотрит на меня, а потом решительно произнес, что он обязан это сказать, а я могу воспринимать как угодно:

– Вы очень милая, очень красивая, вы очень мне нравитесь, но есть только два объяснения. Либо действовал кто-то другой, либо вы сами. Я не понимаю, как такое возможно, но, если вы лезете из кожи вон, чтобы доказать себе, что это был кто-то другой, значит, в глубине души вы не очень-то уверены, что это были не вы.

Не успев сообразить, что я делаю, я размахнулась левой рукой, чтобы ударить его по щеке. К счастью, он отстранился. Тогда я громко зарыдала, закрыв лицо руками, положив голову на стол. Я истеричка, причем буйная.

К телефону подошел хозяин бара в Жуаньи. Голливудская Улыбка назвался, спросил, уехал ли уже Сардина. Уехал. Спросил, не едет ли кто в сторону Марселя. Никого не нашлось. Он сказал:

– Послушай, Тео, посмотри у себя в телефонной книге номер бистро в Дё-Суар-лез-Авалоне и продиктуй мне. – И обращаясь ко мне – я слушала по отводной трубке: – Как оно называется?

– На автозаправке упоминали фамилию Пако.

Хозяин в Жуаньи нашел нам номер. Голливудская Улыбка сказал ему, что он славный малый, привет и тут же попросил соединить его с Дё-Суар-лез-Авалоном. Пришлось ждать двадцать минут, пока мы молча пили по второй чашке кофе.

К телефону подошла молодая женщина. Голливудская Улыбка спросил у нее, хранится ли у них еще то пальто, которое на днях забыли?

– Пальто дамы-блондинки с перевязанной рукой? Ну конечно. А вы кто?

– Друг этой дамы. Она стоит рядом.

– Она вернулась сюда в субботу вечером, но сказала моей свекрови, что это не ее пальто. Вы бы сначала договорились.

– Да не волнуйтесь вы впустую. Лучше опишите, как оно выглядит.

– Белое. Из шелковистой ткани. Летнее пальто. Подождите минутку.

Она пошла за ним. Голливудская Улыбка снова приобнял меня за плечи. Я видела за его спиной через окно неподвижно стоящий на солнце «Тандербёрд». Несколько минут назад я ходила в туалет причесаться, плеснуть холодной водой в лицо, слегка подправить макияж. Я отдала Голливудской Улыбке его клетчатую кепку, она лежала теперь перед нами на стойке. Толстуха в черном сновала взад-вперед по пустому кафе, протирая столы и прислушиваясь к тому, о чем мы говорили.

– Алло? Оно белое, подкладка в крупные цветы, – сказала женщина на том конце провода. – Небольшой воротник стойкой. Внутри ярлычок с маркой магазина: «Франк и сыновья», улица Пасси.

Я устало кивнула головой, показывая Голливудской Улыбке, что, скорее всего, это действительно мое пальто. Он сжал мне плечо, желая приободрить, и спросил в трубку:

– А в карманах что-то лежит?

– Знаете, я по карманам не рылась.

– Ну теперь поройтесь.

Молчание.