Рыцарь умер дважды

 — Простите. Я… не хотел. Чего угодно, но не этого.

Мэчитехьо смотрит на меня — остро и, кажется, понимающе. Подняв ладони, он вдруг снова начинает творить сгусток энергии, ярко-голубой. Я наблюдаю, почти не видя, не понимая смысла колдовства, кусая губы. Молчат и другие. Наконец вождь, шагнув ко мне, велит:

— Рисуй знак перемещения. Прямо здесь, этим сиянием, и, может, Две Стороны откроют путь. У меня нет волшебства мощнее: это сила бури. Мы многое сможем вместе теперь, — слабая улыбка, — когда ты настоящий светоч. Помни об этом.

Хватит ли сил двух смертных, чтобы сломить врата, возведенные небом? Не уверен, но те, кого я не могу подвести, оживились надеждой. Руки Эммы и Мильтона — на моем плече, рука Джейн — на плече Мэчитехьо, спокойно и без тени сомнения глядящего мне в глаза.

Он, так долго бывший моим врагом, почему-то верит: я не сдамся. И я не сдаюсь. Чужая магия жжется колючими разрядами, но поддается касанию, словно разлитая краска. Я оставляю в воздухе первую светящуюся черту символа, который уже рисовал для священника.

И мир вокруг начинает дрожать.

Такого не было даже в Лето Беззакония, никто открыто не сражался с Псами до последней ночи. Уличные побоища случались разве что в войну, когда Оровилл раскололся, как и вся страна, на янки и джонни. Южан было меньше, но бились они свирепо. Так же как обрушившийся с неба легион.

Нэйт отстреливается из-за баррикад: одна пуля все-таки нашла его. Пробила ногу, уже после того как отзвучала проповедь и мы с ним и Лэром первыми встретили чудовищ. Теперь у Лэра укушенная рана на боку, Нэйт обездвижен, и обоих я потерял из виду. Но я еще стою, а люди, даже те, кто может только лежать или сидеть, прикрывают меня. Уцелевшие рядом, в размазанной редкими фонарями темноте. Мы не размыкаем рядов. Мы все помним то, что Нэйт шепнул, когда его тащили с линии огня.

— Держитесь вместе. Дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

На меня с рыком прыгает серебристый волк. Опрокидывает, щелкая челюстями; перед глазами качается монета, доллар, странно светящийся красным.

Бью его в зубы, и они смыкаются на кулаке. Пытаются перекусить кости, оставляют глубокие раны, но другой рукой я уже сдавил ему горло. Он намного крупнее, пахнет сырым, гнилым, нездешним лесом. Мы катимся по земле кому-то под ноги, и этот кто-то — отец Дэйва Дотса — с силой опускает зверю на голову тяжелый, подкованный железом сапог. Тот, дезориентированный, но даже не потерявший сознания, выпускает меня, и уже сам Дэйв помогает мне подняться. Окруженная тварь вздыбливает шерсть на холке. И она, и мы безоружны: почти все патроны, даже из арсенала участка, расстреляны, оставшиеся — у раненых. Волк обводит нас взглядом, злым, но осмысленным, человеческим.