Рыцарь

Она же помнит, что он любил Летицию, даже стремился поскорее покинуть двадцатое столетие — и от нее, от Дуглесс, тоже уйти! — чтобы вернуться к дражайшей своей супруге! Да, потребуется время, прежде чем он станет настолько верить ей, что она сможет рассказать ему и о Летиции. Но с этим можно подождать, не то что в случае с Китом!

— Я потом скажу, сначала нужно посмотреть, что у тебя с рукой.

И она продолжала потихоньку снимать с его раны кусочки прилипшей повязки, пока наконец ее глазам не предстал очень глубокий порез на руке. Прежде ей никогда не приходилось иметь дело с кровоточащими ранами, но годы работы В начальной школе приучили ее к необходимости спокойно относиться к таким вещам, как выбитые зубы, ссадины, из которых сочится кровь, и даже переломанные конечности, и При этом, ради спокойствия ребенка, не выказывать волнения. Она понимала, что для лечения такой раны, как у Николаса, требуется помощь врача, но вместе с тем прекрасно знала и то, что она — лучшая из тех, кто здесь есть.

В спальню вернулись Гонория с горничной. Они принесли все, что просила Дуглесс, и она тотчас включила их в работу. Гонория запретила задавать Дуглесс дополнительные вопросы по поводу того, что именно та приказывает им делать. Все четверо женщин сняли верхние рукава платьев, потом закатали до локтей рукава нижних, полотняных рубах, и Дуглесс заставила их тщательно вымыть-выскоблить руки и ногти. Иголки и шелковые нитки она прокипятила.

Из болеутоляющих в сумке у нее были только таблетки «либракс», которые она принимала, когда бывала чем-то взволнована, для того чтобы успокоить боли в желудке. Хорошо бы, конечно, иметь при себе ее добрый старый «валиум», но его, к сожалению, не было! Она заставила Николаса проглотить сразу две таблетки «либракс» в качестве снотворного.

Не прошло и нескольких минут, как он погрузился в сон.

Когда все было продезинфицировано, насколько это возможно в подобных условиях, Дуглесс попросила Гонорию зашить Николасу руку. Гонория залилась краской, но Дуглесс настаивала потому, что стежки Гонории были ровными и аккуратными.

Дуглесс не очень-то знала, правильно ли она поступает, но Гонории она велела зашить рану двумя рядами стежков. Внутренний шов, вероятно, навсегда останется в руке Николаса, но, поскольку отец Дуглесс еще со времен Второй мировой войны носил в ноге стальной осколок, она полагала, что с вшитой шелковой ниткой в руке Николас вполне сможет существовать. Она пальцами стягивала края раны, пока Гонория ее зашивала.

Когда наконец рану на руке Николаса зашили, Дуглесс перевязала ее куском чистого полотна.