Рыцарь нашего времени

Я был на Красной площади. Я потерял телефон. Думал сначала, что его украли, но потом, когда ко мне вернулась способность мыслить логически, я признал, что, если бы меня хотели обокрасть, то кошелек взяли бы тоже.

Мне звонила Ирина. Возможно, я увидел на экране аппарата ее милое лицо, фотографию, где она еще рыжеволосая, а я еще думаю, что ей нравлюсь или что хотя бы знаю ее. Теперь мне кажется, что я и понятия не имею, кого я поселил в своем доме и с чьих рук я ем свекольные котлеты. Кажется, я выкинул телефон, но момент этот настолько размыт и нечеток, похож на обрывки новогодней мишуры, я не могу быть уверен, что не придумал этот момент, когда швыряю аппарат куда-то в снег, чтобы только не видеть Ирининого лица. Я помню, что злюсь и почти ее ненавижу. Дальше я не помню практически ничего.

Я бегу по полю с высокой травой. Невыносимо палит солнце, воздух горячий и сухой, и сквозь кристальную тишину просачивается жужжание шмелей и оводов. Кажется, я на даче, но на самом деле это не имеет никакого значения, потому что и поле это — не совсем мое поле, и я — это не совсем я. На мне простая льняная рубаха, подвязанная поясом-шнурком. Вокруг меня не мое время и не моя жизнь. Мне снится сон, но я не знаю об этом, я знаю только, что бегу прочь от своего дома, в сторону леса, и что мне очень, очень страшно. Кто-то умер, то ли моя семья, то ли мама, то ли отец, но это не те мама и папа из моей настоящей жизни, все другое и все такое реальное, четкое, имеющее и цвета, и формы, и прикасаясь к траве, можно порезать руку. Я бегу изо всех сил. Я убегаю от врагов.

— Гриша! Грииишенька! — кричит кто-то позади, и я знаю, что нужно вернуться, но не хочу. Мне плохо настолько, что хочется упасть в траву и зарыдать. Но мужчины не плачут, мужчины убегают, исчезают и делают вид, что ничего не произошло.

— Гриша! — голос отдаляется, я слышу нотки отчаяния, но возвратиться выше моих сил. Я хочу только одного — чтобы все кончилось. На деревню, кажется, напали и я точно знаю, что всех убьют. И меня убьют тоже, если я вернусь. Или даже, скорее, всех уже убили, и я могу вспомнить очертания тел, лежащих на полу в моем доме. Я бегу.

— Гри-иша! — голос меняется, он становится строгим. — Будь осторожен, Гриша. Собаки! Они могут оказаться бешеными. Ты не должен уходить со двора один, тут много бешеных собак, они сбиваются в стаи!

— Маа, я буду осторожен, — я отвечаю своей маме, я помню, это было на самом деле. Когда мы снимали дачу в Опалихе, там, действительно, были собаки, и все их ужасно боялись. Я до сих пор боюсь собак, хотя никто меня тогда не кусал.