Поэт и Русалка

 — И это еще мягко сказано… В Петербурге, да и потом, у немцев, расстилался хитрой лисой, держался, словно сущий лакей, сидеть в моем присутствии опасался, кресла подавал… Он и уговорил податься из Пруссии сюда, обещал, что здесь, в Праге, у него множество друзей, которые помогут устроиться безопасно… И ведь не соврал, паршивец! — грустно рассмеялся Ключарев. — Друзей у него тут хватает… из тех, что не к ночи поминать. — Он передернулся без малейшего притворства. — Угодил кур в ощип…

— Они пришли к вам?

Ключарев молча кивнул.

— Кто?

Вся пьяная бравада давным-давно слетела, и перед Пушкиным снова сидел насмерть перепуганный человек невеликой отваги.

— Позвольте уж без подробных живописаний, — сказал Ключарев, косясь на окна. — И без того, как вспомню, мурашки по спине… И вот тут-то понял я, неразумный, что меня, очень может оказаться, нарочно выманивали в эти проклятые места, подальше от родных мест… Вот это им нужно, — положил он руку на грудь, на видневшийся в распахнутом вороте черный шелковый шнурок. — Ключик… а с ним, соответственно, и бумаги. Они ж никуда не делись, лежат себе которую сотню лет в надежном месте. У итальянцев, даром что народец легкомысленный и вертлявый, поставлено на совесть: уж если положил кто на сохранение известный предмет да платил вовремя за заботы — через пятьсот лет можно прийти и забрать… если предъявишь соответствующие полномочия. Банкиры итальянские — выжиги первостатейные, но ремесло блюдут с поразительным совершенством…

— Вы хотите сказать, что кто-то платил банкирам не одну сотню лет?

— Я ж говорю, Александр Сергеевич: фамилия наша не из простых, в обычные рамки не вписываемся… Короче говоря, пристали с ножом к горлу: отдай да отдай. Они ведь не могут отобрать, силком сорвать с шеи. Такой уж зарок на эту вещичку положен: получить ее можно исключительно с добровольного согласия владельца…

— А то и с мертвого снять? — усмехнулся Пушкин.

— Не так все просто, — серьезно сказал Ключарев. — Можно, пожалуй, и с мертвого… но сие окружено многочисленными оговорками и запретами. Вот они и насели: отдавай, мол, добровольно, раб божий! Не на того напали. И фамильных бумаг жалко — сколько поколений мечтали их в руках подержать! — и понимал прекрасно: обретя желаемое, они уж постараются от меня отделаться… Могут и по горлу полоснуть… а могут учинить и такое, что дрожь прошибает. Итальянец, сукин кот, переменился совершенно: строит из себя большого барина, твердит, что против его семейства мое — сущие школяры и неучи… только, рубите мне голову, ясно, что он храбрится и нос дерет исключительно из гонора, а на деле расстилается мелким бесом перед этими… Потому что, сразу видно, он в сравнении с ними все равно что унтер перед фельдмаршалом.