Поэт и Русалка

 — Есть сильные подозрения, что это очередное коварство из твоего богатого набора…

— Ты хоть понимаешь, что никуда тебе отсюда не деться? — спросила она, кажется с неподдельным любопытством.

— Есть у нас пословица… Попробую добросовестно перевести. Бог не выдаст — свинья не съест…

— Александр, до чего же ты нудный… — вздохнула Катарина. — Нудный и упрямый. Вы все такие. Ты, быть может, и удивишься, но я бывала в Петербурге… Когда у вас правила Анна… или ее звали Елизавета? Не помню точно, какая-то вздорная баба… Пожив с мое, плохо помнишь все эти человеческие имена… Вы нудные и упрямые… и эта ваша вечная надежда на Бога, с которым вы носитесь, как дурень с писаной торбой… Видишь, я тоже знаю ваши пословицы. Вечно одно и то же — Бог, Бог… Никакого полета мысли, никакой широты взгляда, чуть что — колотиться лбом об пол и бормотать молитвы до одури… — Она безмятежно улыбнулась. — Ты знаешь, у меня, как у всякого живого существа, есть терпение, и оно лопнуло. Позволь уж, я без церемоний…"

"Ее прекрасные золотистые волосы вдруг взлетели, словно от порыва штормового ветра, локоны, расплетаясь, взвились так, словно она летела на всем скаку на бешеном коне. Огромные синие глаза стали еще больше, словно озарились изнутри мерцающим сиянием. Вот чудо, она казалась теперь еще прекраснее… А потом ее затейливое ожерелье внезапно ожило: красные камни взвились, повисли в воздухе перед лицом Пушкина, становясь не гранеными, а круглыми, и в каждом открылся черный глаз с вертикальным зрачком, смотревший немигающе, холодно, с нескрываемой злобой.

Он не мог пошевелиться. Словно какая-то сила била из этих глаз. Они разлетелись в стороны, словно вспугнутые птицы, меж ними показалось прекрасное лицо Катарины, обрамленное развевавшимися волосами, оно словно бы светилось изнутри — глаза, рот, ноздри, будто ее голова стала стеклянным фонарем, внутри которого мерцала свеча.

— Не беспокойся, ничего страшного, — защекотал ему ухо жаркий шепот. — Наоборот, получишь удовольствие. И отдашь мне все совершенно добровольно, так и скажешь, что поделать, коли уж нельзя никак обойти эти глупые порядки… Но мне нужно, чтобы короны летели, как осенние листья, чтобы вы, возомнившие о себе слишком много, вернулись в прежние времена, когда знали свое место…

Горячие губы прижались к его шее.

Странный сухой треск, напоминавший отдаленный шум пожара, перерос в форменный грохот. Нечеловеческим усилием воли скосив глаза, Пушкин увидел, как неведомо откуда ворвался огненный рой — скопище больших искр, оставлявших за собой разлохмаченное пламя и широкий дымный след.