Русь и Орда. Книга 2

Как почти все русские люди, он терпеть не мог татар, а князь, от Орды теперь независимый, – мог позволить себе роскошь не скрывать этого. Однако треххвостый бунчук говорил о столь высоком положении посетителя, что он все же счел нужным самолично выйти на крыльцо, встретить гостя.

Князь Федор был богатырского роста и сложения мужчина, лет пятидесяти. Но в его белокурых волосах седина не была приметна, а бороду он брил и потому казался много моложе своих лет. Лицо его было приятно и было бы даже красиво, если бы не переломанный нос, слегка покривившийся вправо. Заметив эту особенность, Карач-мурза тотчас вспомнил рассказ Софонова, и ему стало смешно: работа Никиты!

На Федора Андреевича гость произвел благоприятное впечатление. Он вовсе был непохож на татарина, и князю показалось, что они где-то уже встречались. А потому неприветливое выражение почти полностью сбежало с его лица, когда он промолвил:

– Будь здрав и благополучен, царевич! И не обессудь: с Ордою мы ныне, благодарение Господу, делов имеем мало, потому не знаю я по-татарски. Но ежели ты нашей речи не разумеешь, велю кликнуть толмача.

– В том нет нужды, князь. Я разумею и говорю по-русски.

– И как еще говоришь! Ровно бы на Руси всю жизнь прожил. И вот, ей-Богу, и голос твой, и лицо будто бы мне знакомы. Как звать-величать твою-то милость?

– В Орде зовут меня Карач-мурзой-огланом. Но есть у меня и другое имя, которое скажу тебе с глазу на глаз, ежели найдется у тебя время и охота меня выслушать. Надолго я тебя не задержу.

– Хотя бы и надолго, милости прошу! Доброму гостю я всегда рад, отколе бы он ни приехал, – промолвил Федор Андреевич, с легким поклоном пропуская посетителя в хоромы.

– Федор Андреевич, – сказал Карач-мурза, когда в приемной горнице Звенигородского князя они уселись на скамьи, по бокам стола, крытого расшитой малиновой скатертью, – не в моем обычае лукавить и ходить окольными путями, да и о тебе слыхал я от людей то же. А потому скажу сразу и напрямик: я сын родича твоего, покойного князя Карачевского, Василея Пантелеевича.

– Сын Василея Пантелеича, убивца моего отца! – вскричал пораженный князь Федор. – Так вот отколе мне твое обличье знакомо! И ты не побоялся сюда приехать?

– Видишь, не побоялся, ибо совесть моя чиста. И мыслю я так: отцы наши давно мертвы и их уже Бог рассудил. Мы же им не судьи и за них друг перед другом не ответчики. А коли ты мыслишь инако, – я в твоей власти: приехал один и неоружный.

– Что же, в том твоя правда, – не сразу ответил Федор Андреевич, – за грехи отцов негоже вымещать на детях. Я зла против тебя не имею и доверия твоего не обману: с миром приехал, с миром и уедешь. Но тоже скажу напрямик: и радости особой от встречи нашей во мне нет.