Русь и Орда. Книга 2

А Святослав вот доселе живет и княжит, – как только Господь его терпит! И хитрющая же это, скажу тебе, тварь: то он перед татарским ханом на брюхе елозил, а едва лишь Ольгерд Гедиминович захватил в Литве великое княжение и почал подбирать под себя русские земли, – тотчас взялся его обхаживать. И что бы ты думал? – Влез-таки ему в душу! Не минуло и года, как оженился на любимой Ольгердовой дочке Феодоре. И через то, как только пришла сюда Литва, наш пройдоха сделался тут первым человеком и стал Карачевским князем еще при жизни родителя своего, Тита Мстиславича, коего без лишних баек сопхнули они обратно в Козельск. И теперь к Святославу не подступись никто: он за спиною тестя своего ровно бы за каменной стеной!

Карач-мурза выслушал этот рассказ с величайшим вниманием: до сего времени он ничего не знал о той гнусной роли, которую Святослав Титович играл в заговоре против его отца, ибо не знал о том и Никита.

– Дивны, однако, творятся у вас дела, – промолвил он, когда Софонов замолк. – Сына сделали великим князем, а отца посадили на удел!

Не вовсе так, Иван Васильевич. Не забудь, – великого княжения у нас не стало с той самой поры, как попали мы под Литву. Ныне над всею подлитовской Русью князь великий лишь один – Ольгерд Гедиминович, а все удельные перед ним и промеж собою будто равны. Но Карачевский удел, вестимо, поважнее Козельского, и народ, по старине, чтит здешнего князя вроде бы за старшого.

– И Тит Мстиславич добром перешел в Козельск?

– А что он супротив воли князя Ольгерда мог сделать, ежели бы и похотел? Только он, пожалуй, и сам был рад такому повороту: сказываю тебе, совесть его грызла за содеянное. И тут, в Карачеве, каждый камешек вопиял ему о его злодействе. А воротившись в свою старую вотчину, он хоть тем себя облегчил, что отошел от ворованного и не стал им пользоваться.

– От совести да от людского проклятия все одно ему некуда было уйти, как волку от своего хвоста, – суровым голосом промолвила Ирина, до сих пор не принимавшая участия в разговоре.

Карач-мурза с любопытством взглянул на нее: брови ее были сдвинуты, лицо излучало презрение. Видимо, не жаловала она Козельских князей.

– А ты, Ирина Михайловна, – сказал он, – хотя и не знала князя Василия, видать, тоже его жалеешь?

– Вестимо, жалею! – ответила она с легким вызовом в голосе, глядя прямо на него. – Память его в нашей земле чтит и малый и старый.

– Ариша родилась, кажись, лета три спустя после отъезда Василея Пантелеича, – пояснил Софонов. – В ту пору едва ли и жив-то он был.

– Как же покинул он свое княжение и что с ним после сталось?

– А ведомо ли тебе, боярин, что приключилось тогда в Козельске?

– Расскажи, Михаила Андреевич, будь ласков.