Кардонийская рулетка

И тут же продолжил: — Мишени нужны для демонстрации меткости, в нашем случае — меткости гарпунщика. Гарпуны, в свою очередь, нужны для добычи крупной рыбы…

— Я знаю.

— Вот и хорошо: я проявил должный уровень воспитания, — хмыкнул ученый. — Теперь твоя очередь колоться: ты служишь чокнутому адигену?

— Он служит адигену? Он раб?

— Пусть доктор скажет.

Вам!

Андреас съежился — он не ожидал, что «демонстрация меткости» начнется так скоро.

Вам!!

Мускулистый рыбак метнул гарпун во вторую мишень, что располагалась в шаге от Мерсы, заставив несчастного алхимика испуганно пригнуться, а его соседей — расхохотаться. Бросок был такой силы, что стальной наконечник вошел в толстые доски мишени почти наполовину.

— Почему они швыряют копья? Здесь же люди!

— Для веселья!

— Я уже говорил, что на Кардонии отличная бедовка? — громко спросил Шо, наполняя очередной стакан. Не до краев наполняя, примерно на треть, но и стакан был далеко не первым. — Отличная, ипать мой тухлый финиш, бедовка! Вторая в Герметиконе после хамокской яблочной.

— На твой вкус, — с улыбкой уточнил Отто.

— Он у меня есть, — пьяно заявил Сапожник.

— Еще какой, — подтвердил Лайерак.

— Тогда скажи, чего мы тут делаем? — Шо опрокинул стакан и продолжил: — Конечно, приятно, что ты сам предложил составить мне компанию и даже выбрал кабак, но это, извини, не в твоих правилах. Ты давно сторонишься компаний.

Резкая смена темы объяснялась просто: Сапожник начал выпивать задолго до того, как они оказались в «Костерке», и давно перестал обращать внимание на такую мелочь, как нить беседы.

— Ты притащился сюда из-за Гатова, да?

— Не ори, — прошипел Отто.

— Ты серьезно? — хихикнул Шо. — Если да, то запомни: я могу орать что угодно — в этом гаме все равно ничего не слышно. — И прежде чем Лайерак ответил, продолжил: — То есть я угадал.

Спорить с поддавшим напарником Огнедел не рискнул, просто подтвердил:

— Да.

И вцепился зубами в жаренного на углях кальмара. Или местную разновидность кальмара. Чуть подгоревшую и слишком соленую жратву, идеально подходящую к пиву.

— Зачем?

— Мне интересно. — Лайерак хотел ограничиться скупым ответом, но по взгляду Сапожника понял, что расспросы обязательно продолжатся, и объяснил: — Я хотел увидеть гения.

— Ипать мой тухлый финиш, — изумленно протянул Шо. — Ты назвал Гатова гением?

— Он такой.

— Я знаю, но ты…"

"Лайерак жил только для себя, а его борьба, идеи, которые он отстаивал, — они служили обрамлением для невероятных постановок гениального режиссера. Требовались, чтобы подчеркнуть его величие. Не было для Огнедела ничего важнее его акций, его огненных фантазий, что ошеломляли и потрясали, и потому так сильно поразило Сапожника услышанное признание.