Отдам босса в хорошие руки

Вы понимаете, какое это горе для матери?

Мне трудно представить степень позора, который вынудил бы мужчину к бегству. Трудно представить мужчину, который бы не смог пережить такой пинок от судьбы. Но довольно легко представить, как хочется сбежать от такой матери с гипер-опекой. Если он собирался жениться, явно не мальчик. По крайней мере, по паспорту. О поступках пусть судят те, для кого это имеет значение.

— Не понимаю, каким боком в этой истории я, — киваю официанту, который подает знаки, что мой заказ уже готов и ожидает меня.

— Ну как же, — женщина удивленно распахивает глаза. — Я ведь вам все рассказала! Если не верите — наведите справки, вы увидите, что ее действительно везде увольняли! Так, как она себя ведет, это не удивительно! Вы просто не понимаете, какое это горе… горе, что мой мальчик так далеко и все еще так страдает… это горе для матери…

— И вы полагаете, что этому горю как-то могу помочь я?

— Конечно! — женщина тут же светлеет лицом. — Конечно, вы можете! Причем, это сделать несложно! Просто увольте ее, да и все!

— Я уже говорил, что кадрами не занимаюсь.

Поднимаюсь, чтобы уйти, не обращая внимания на округлившиеся глаза незнакомки. И здесь она не выдерживает, и все же хватает меня за пиджак.

— Подождите, — говорит она, убирая платочек в сумочку, который больше не нужен, чтобы давить на эмоции и неожиданно давит на совершенно другую педаль. — Сегодня вы общались с представителем «Строй-лайт», если не ошибаюсь. В случае удачной сделки, на кону очень хороший куш. Вы ведь хотите получить этот заказ? Так вот, руководитель данной компании — мой муж, и он сделает все, о чем я его попрошу. И я замолвлю за вас словечко. Взамен прошу вас всего лишь о маленьком одолжении. Увольте Каренину — и заказ будет ваш.

Глава 47

Алла

Такое ощущение, что на свидание иду я, а не босс. В горле пересыхает, руки немного дрожат, сосредоточиться на чем-либо не получается. А когда он наконец возвращается, сердце буквально ухает в пятки от его холодного взгляда.

Он не просто не в настроении. Он дьявольски зол. У меня даже язык не поворачивается спросить у него, как все прошло.

Впрочем, он меня кажется даже не замечает. Не удостоив и взглядом, проходит в свой кабинет с каким-то пакетом, закрывает дверь, от чего я успела отвыкнуть, и опускает жалюзи на окно между нашими кабинетами.

А буквально через минуту, подмигнув мне, к нему заходит Максим Тарасович, и они там оба теряются.

Несколько часов из-за массивной двери не доносится ни единого звука, и я настолько проникаюсь этой непривычной тишиной, что даже звонки принимаю, опасаясь говорить громко. Кажется, любой резкий звук может что-то испортить, сломать, подтолкнуть к таким переменам, из которых не выбраться.