Руины веры

— Предупредить хотел… Ребята считают, тут таким не место…

Крепко сжимаю губы и несколько раз глубоко дышу, чтобы унять подступившее к горлу бешенство.

— Каким — таким? — спрашиваю глухо, не оборачиваясь.

— Детям преступников.

Бешенство проходит, теперь меня душит смех. Скажите-ка мне, кто здесь дети, и кто не преступники? Понимаю, что дело вовсе не в том, за что отбывает срок мой отец. Раз откуда-то всплыла эта информация, то выплыла и сопутствующая ей — я из богатой семьи, Верхнего мира, как говорят здесь. А вот за это в нашем, Нижнем мире, могут даже убить…

Дергаю плечом:

— Расслабься, Мо.

Но он не унимается и только подтверждает мои умозаключения:

— Они хотят тебя проучить, говорят, за твою семейку.

Слово “семейка” режет слух. Хотя чего я хочу? У меня нет ничего и никого, кого можно было бы назвать серьезным словом “семья”.

— Тебе-то что? — на этот раз все-таки оборачиваюсь. Встречаюсь своими со светло-серыми глазами Мо. Выцветшими, как у старика, а не подростка.

Он мнется, пожимает тощими плечами, но все же отвечает:

— Ты единственный, кто меня не бил.

И мне хочется сделать это прямо сейчас. Взять и ударить. Резко, жестоко, без всякой причины. Сдерживаюсь. Только сжимаю свободную от подноса руку в кармане в кулак.

Больше ничего не говорю, мне нечего сказать. Меня поражает этот сгорбленный тощий тип с подбитым глазом. Он ведь живет в том же мире, что и я, так как в нем еще умудрилась остаться наивность? Если кто-то тебя не бил, значит, он хороший, а остальные плохие?

Не считаю себя хорошим человеком, будь я им, у меня было бы желание вступиться за того, кого избивают на моих глазах. Но его нет. Не до смерти — и ладно. Убить можно лишь раз, а избивать каждый день. Так что Мо ничего не грозит. Никто не хочет потерять забаву.

На обед каша. Не могу понять, из чего, да и не хочу знать. Бежевая масса, питательная, но совершенно безвкусная. Соль нынче дорого стоит, а о сахаре никто в Нижнем мире давно и не вспоминает. Сажусь с краю длинного стола, ставлю перед собой поднос и начинаю есть. Аппетита нет, но понимаю, что если не поем, сил не будет.

Те, кто постарше, держатся особняком, общаются между собой. Мужчины и женщины, без полового разделения. Постарше — это от двадцати до тридцати. Старше тридцати тут нет — опасное производство. Или умирают, или находят местечко получше, вон, как Билли. Среди молодежи иначе: девчонки отдельно, мальчишки отдельно. Девчонки всегда галдят без умолку. Обед — это отдых, время поесть и пообщаться. Все и общаются, такое чувство, что молчу только я.

Замечаю Мо, сидит рядом с Бобом, местным здоровяком, очевидно, тем самым, кто собирается научить меня хорошим манерам. Заглядывает ему в рот, хохочет над тупыми шутками. Глен там же.

Было время, меня звали в их компанию.