Руина

На десятый день к вечеру среди пленных распространилась весть, что кошевой Сирко возвратился с запорожцами на Сечь. Действительно, вскоре к Мазепе подошел казак и сообщил ему, что Сирко требует его немедленно к себе.

При этом сообщении Галина побледнела как полотно и судорожно сжала руку Мазепы.

— Не бойся, голубка, верь мне, что все будет хорошо, — произнес твердым голосом Мазепа и, крепко обняв Галину, последовал за казаком.

Сирко сидел у себя в светлице; склонившись головою на руки, он думал какую-то грустную думу. На столе перед ним горели свечи, и оттого тени на его лице казались еще чернее и еще рельефнее выступали линии перерезывавших его лоб морщин.

Казак отворил дверь хаты, объявил кошевому, что пленник Иван Мазепа приведен, и вышел, оставив Сирко и Мазепу вдвоем.

Мазепа молча поклонился и остановился у дверей. Сирко устремил на него строгий, суровый взгляд и не ответил ни словом на это приветствие.

— Так вот до чего довело, пане казаче, ваше братание с басурманом! — произнес наконец с глубоким вздохом Сирко. — Свой же брат, христианин, христианский народ на поклон татарскому хану везет! Гай, гай! — Сирко печально кивнул головой. — Много уж перепало горя на долю нашей бедной отчизны, но до такого позора я не думал дожить!..

Мазепа потупил невольно глаза.

— Пане кошевой, — произнес он тихо. — Не моя в том вина. Я противился всеми силами… Я молил гетмана, чтобы он не посылал их, но…

— А если бы гетман приказал тебе брата своего зарезать, ты бы тоже не осмелился нарушить его приказ? — перебил его едко Сирко. — Ха, ха! На славу служишь ты, на славу!

Мазепа, немного оправившись, заговорил о том, что пережил он сам, когда вез этих несчастных пленников, как несколько раз решался он возвратиться с полдороги и как только жалость сердечная к несчастному гетману удерживала его от этого поступка.

Сирко слушал его молча, с угрюмым лицом.

— Ох, пане кошевой! — вздохнул глубоко Мазепа. — Видал ли ты человека, попавшего в водоворот, видал ли ты, как он бьется, как хочет вырваться оттуда, а волны захлестывают его, а течение влечет за собой? Теперь передо мной все ясно, как на ладони, а тогда ужас, смятение, жалость наполняли душу и не давали возможности рассудить голове. А еще и то подумай, пане кошевой, что мог я уже тогда сделать, — со мною ведь были только татары. Конечно, мог я уйти, мог бы бросить их сам, но… сам каюсь, — преступная думка свила в моем сердце гнездо… Я хотел хоть сам добраться до Крыма…

— Зачем же ты торопился в Крым?

— Чтобы отыскать там мою несчастную Галину.

— Галину? Внучку моего друга Сыча? Да разве она снова погибла? Я слышал, ты отыскал ее тогда.