Руина

— Вот гетман Дорошенко на меня все злобствует, а я за него как болею душой! Сколько раз уже уговаривал я ее мосць вернуться назад, сколько раз просил не делать Дорошенко такого сорому, — и слушать не хочет. Поговори еще ты, пане, с нею, может, тебе это лучше удастся.

— Зачем же мне говорить с ее мосцью? Ведь гетман Дорошенко не спрашивает о ее желании, он требует только, чтобы ты, ясновельможный гетмане, выдал мне ее.

— Так, так, справедливо. Жена да убоится мужа, только ничего из этого не выйдет.

— Как не выйдет, коли ты своею гетманской властью выдашь мне ее?

— Не могу, не могу… — Самойлович развел руками, — ведь эта гетманша ваша… прости на слове, — баба хитрая. Как прибыла сюда, так не ко мне, а прямо к воеводе московскому обратилась. Ну, а что уже она там ему говорила — не знаю, только воевода взял ее под свое покровительство, и теперь с ней не сладишь. Оно и то сказать: не весело жить под таким регементством, когда кругом турки и татаре рыщут, да всех людей, как скотов, угоняют. Ох, не одна гетманша, а многие уже из ваших ко мне перешли. Плохой знак, коли мыши бегут с корабля. — Самойлович грустно вздохнул.

Мазепа заметил, что во время этой тирады взгляд Самойловича внимательно следил за выражением его лица.

— Что ж делать, ясновельможный? — ответил он уклончиво. — На то Бог и сотворил человеку жену, чтобы она делила с ним и радости, и невзгоды.

— Воистину! Что ж, я посоветовал бы Дорошенко обратиться к Москве, — по лицу Самойловича мелькнула саркастическая улыбка, — только боюсь, что ничего из этого не выйдет. Видишь ли, не доверяет Москва ни в чем Дорошенко, — Самойлович особенно подчеркнул эти слова, — да и правду сказать, недолюбливает его зело.

Мазепа ничего не ответил: он видел, что дело Дорошенко относительно жены совершенно проиграно, а из последней фразы Самойловича понял, что и ходатайство его патрона в Москве провалилось.

— Вот чего достиг Дорошенко своим «братаньем» с турками. А еще мечтал о соединении обеих Украйн! — продолжал Самойлович. — Кто говорит: святое дело, только не под турецким полумесяцем должно оно совершиться, а под христианским православным крестом.

— Конечно, под крестом! — подхватил Мазепа и смолк, желая, чтоб Самойлович высказался больше.

Последний не сводил глаз с Мазепы и продолжал медленно:

— И Москва не прочь от этого: думаю, когда Дорошенко останется один, она и заберет Правобережную Украйну, только «покрышку» переменит.

Мазепа внимательно прислушивался к словам Самойловича.

— А почему ты думаешь, гетмане, что Дорошенко останется один? — произнес он вслух.

— А потому же самому, почему и ты этого опасаешься, мой любый пане, — отвечал с тонкой улыбкой Самойлович.