Руина

— Но как я передам тебе обо всем? За мной следят.

— Об этом не тревожься, я буду присылать к тебе верного человека. Лишь бы ты только проведала обо всем.

— Ужом обовьюсь вокруг его сердца, гадюкою вползу в его думки, все узнаю, все выведаю — лишь бы только быть с тобой!!

— Коханая моя! — воскликнул Самойлович, привлекая ее к себе. — Так верь мне, через месяц мы уже не разлучимся с тобой.

Гетманша припала к его груди, но вдруг, сразу же отстранилась.

— Постой, а жинка твоя? — произнесла она, устремляя на Самойловича настойчиво–вопросительный взор.

— Что жинка? Не будет жинки! Ты будешь моей жинкой и гетманшей обеих сторон Днепра!

Из груди Фроси вырвался какой-то подавленный, страстный вопль.

Она обвила руками шею Самойловича и замерла у него на груди.

В продолжение трех дней приезжала гетманша на свидание к Самойловичу в пещеру отшельника. Однако, несмотря на полную безопасность этих свиданий, нельзя было злоупотреблять временем, тем более, что Самойловичу надо было спешить. Поэтому он на третий день объявил гетманше, что им необходимо расстаться.

Гетманша не стала спорить. Благоразумие и надежда на скорое свидание заставили ее покориться своей участи.

Коханцы нежно простились и разъехались.

Возвратившись в Батурин, Самойлович прежде всего созвал к себе своих сообщников.

Оказалось, что и они не теряли даром времени, а собрали довольно много ценных новостей.

Самойлович узнал, что в его отсутствие к Многогрешному приезжали тайные послы от Дорошенко; что после отъезда их гетман сделался особенно весел, пил не раз на банкетах за здоровье Дорошенко, хвалился тем, что Дорошенко ни в каком случае не допустит своих войск разорять Левобережную Украйну; а Думитрашка сообщил еще, что, раз как-то, ночью, гетман зазвал его к себе в опочивальню и толковал с ним даже о том, как было бы хорошо соединить разорванную Украйну, чтобы уничтожить ненавистный Андрусовский договор.

Кроме этого, друзья сообщили Самойловичу еще один важный факт, что недавно приезжал к гетману из Москвы гонец и привозил грамоту, в которой указывалось, чтобы гетман с поляками никаких задоров не чинил, но что гетман от этой бумаги пришел в такой гнев, что тут же при гонце грозил: у него, мол, на сей стороне войск сто тысяч наберется, и он лучше голову свою положит, а полякам не уступит своей земли, и в конце концов проговорил сердитым голосом: «Видно, нечего нам надеяться на московских людей!», — не простился даже с гонцом и полетел на поле (на охоту).

Так, в великом сомнении, гонец и отъехал в Москву.

Самойлович внимательно выслушал донесения своих сообщников.

— Все это было бы хорошо, панове, — произнес он, — когда бы я не узнал там, на правом берегу, одной весьма горькой для нас новости.

— А что такое? — всполошились собеседники.