Руина

Дорошенко склонялся также к этому плану, но еще упорствовал в своем недоверии к Москве.

— Друже мой, — отвечал он на все доводы Мазепы, — видит Бог, я ничего другого не желаю отчизне, как протектората московского, но ведь Москва не даст нам тех прав, каких мы себе просим…

— Эх, пане гетмане, — отвечал Мазепа, — лишь бы только она приняла нас… Христианская ведь, православная держава! А о правах будем разговаривать, когда соединимся все с Запорожьем воедино. Знаешь ведь нашу казацкую пословицу: «Не на те козак п’є, що є, а на те, що буде!» Примет нас Москва — нечего нам больше и желать! Не примет — и то дело! Нам надо прежде всего оправдаться перед запорожцами, перед Многогрешным и перед всеми казаками, чтобы все тянули за нами, как одна душа. Когда они увидят, что мы обращались и к Польше, обращались и к Москве и отовсюду получили или отказ, или такие умовыны, на которые не могла согласиться вольная казацкая душа, — тогда никто не осудит нас за то, что мы в крайности обратились к султану, а, навпаки, соединятся все с нами и все повстанут, как один.

Доводы Мазепы окончательно разбили сомнения Дорошенко. Решено было отправить посольство в Москву с просьбой принять и Правобережную Украйну под свой протекторат. Послам поручено было сообщить в Москве о разбоях, чинимых ляхами вокруг Лавры, о намерении их захватить в самом ближайшем будущем город Киев и вообще стараться всеми силами возбудить неудовольствие между Польшей и Москвой. Кроме того, Мазепа отправил лично от себя посольство к Святейшему патриарху в Царьград с собственноручным письмом митрополита Тукальского, взявшегося быть посредником в этом деле. В этих лихорадочных хлопотах, прерываемых радостными свиданиями с Галиной, дни летели для Мазепы незаметно, как вдруг над Чигирином раздался удар грома, нарушивший эту мирную жизнь.

Возвратившиеся из Острога послы Дорошенко сообщили, что предложения их были отвергнуты и гетманом в Левобережной Украйне поляки избрали Ханенко, к которому комиссары уже послали и посланцев с грамотой и булавой.

Хотя все уже давно готовились к этому известию, тем не менее оно поразило всех. Всякий понял, что это известие являлось сигналом новых бедствий и возвещало конец сладкому затишью, воцарившемуся на короткое время над Чигирином.

Только один человек во всем Чигирине радовался этому известию. Это была сама гетманша, прелестная Фрося.

Теперь бы никто не узнал ее. Пережитое горе совсем изменило гетманшу. Из легкомысленной, кокетливой женщины, благодаря насильственной разлуке с страстно любимым коханцем, она превратилась в какую-то раненую львицу. Страсть душила гетманшу, и она должна была скрывать ее.