Руина

Да оно так и должно быть всегда и всюду: народ для того выбирает старшину, чтобы она, с гетманом во главе, управляла им — одному гетману и его воле никто и не поручит своей судьбы; только на войне гетман является единовластной главой, а в мирное время старшина должна иметь также свой голос.

Самойлович говорил мягко, вкрадчиво, не употребляя никаких резких выражений, но каждая его фраза давала чувствовать слушателям, что он весьма не одобряет своевольное правление Многогрешного и на права и обязанности гетмана имеет совершенно другой взгляд.

Собеседники слушали Самойловича с живейшим интересом; несколько раз его перебивали гневные возгласы Думитрашки и едкие замечания Мокриевича. Домонтович, как более сдержанный, помалкивал, но видно было, что оскорбление гетмана затаилось у него в душе на всю жизнь.

— Меня шановное товарыство обрало на раде генеральным судьей… По сану моему мне надлежит смотреть за тем, чтобы права и вольности казацкие не нарушались в нашем крае, — окончил с особенным ударением Самойлович, — я поклялся гетману и всему товарыству оберегать наши казацкие права и клятве своей ни за что не изменю!

— А если кто станет ломать их? — произнес Домонтович, устремляя на него какой-то загадочный и пытливый взгляд.

— Тот будет изменником, губителем отчизны!

— Кто бы он ни был? — Думитрашка произнес свой вопрос медленно и отчетливо, в голосе его послышался какой-то настойчивый, решительный тон.

Все трое смотрели на Самойловича, ожидая его ответа.

— Друзья мои, — ответил Самойлович, — перед отчизной нет ни сотника, ни полковника, ни рядового казака, речено в Писании: «Кому много дано, с того много и спросится!»

— А где же спрашивать будут с них, с тех мостивых панов, — хихикнул Мокриевич, — на этом свете или на том?

— Не нам, панове, судить о том, что будет на том свете, — ответил Самойлович, — мы знаем только свои мирские законы и права, а они говорят нам, что долг всякого стоять за свою неньку, карать ее изменников и охранять ее права, потому что она важнее для нас всей старшины.

— Воистину! — воскликнули разом все гости, подымаясь с места и крепко стискивая руку Самойловичу. — Так мы тебя и разумели… и не ошиблись…

— Значит, оно выходит, что, быть может, мы еще и аллилуйя запоем! Только позаботиться о том, чтобы Ханенку помочь на правом берегу, — произнес Мокриевич, — а здесь мы и сами управимся.

— Найпаче с такой головой, — воскликнул Думитрашка, опуская руку на плечо Самойловича.

— Служу, чем могу, отчизне! — поклонился со смиренной улыбкой последний и, поднявши сразу голову, заговорил совсем другим серьезным тоном.