Ручная кладь

А под масличными деревьями ковром лежали черные сморщенные плоды.

– Оливок в этом году тьма! – заметила моя приятельница. – Вы что-то с ними делаете, Матушка?

– А как же, – отозвалась игуменья, – солим...

– У нас во дворе тоже растет, и плодоносит хорошо, да у меня как-то терпения не хватает. Вы сколько соли берете?

Между ними начался хозяйственный разговор, в котором обе проявили чрезвычайную заинтересованность и знание предмета.

То и дело навстречу попадались монахини. Все обращались к игуменье с непередаваемой лаской в голосе; слово «Матушка» звучало в их устах: «Маушк... Ма-аушк...» – с благоговейным замиранием на последнем слоге. И лица все особенные. Без муторной городской заботы, настырной этой устремленности в новый неотложный день.

Кельи – кубической формы простые каменные строения – усажены по склонам горы, от одной к другой ведут выбитые в скале ступени.

Прежде монахинь было гораздо больше, объяснила игуменья, так что сейчас на тесноту не жалуемся. Разве что на праздники паломники съезжаются, так на то гостиница там, у входа.

Опершись на перила лестницы, уходящей вниз, к одной из келий, игуменья окликнула пожилую монахиню и завела беглый хозяйственный разговор: какой-то шкафчик с плетеными дверцами велено было отнести в трапезную. И дико было слышать, как высокая, с высохшим смуглым лицом, арабка бегло и правильно говорит по-русски со странным «дореволюционным» произношением.

– Представляете, Маушк... давеча тут, на балконе собралось девять рыжих котов! Девять! Один – точно сестры Анастасии. А вот остальные откуда набежали...

И Матушка, перегибаясь через перила, что-то отвечала в том же роде. Дочь деникинского офицера, она родилась в Бельгии, в России впервые оказалась уже в зрелом возрасте, не так давно, коротким заездом. В голосе ее звучало что-то неуловимо дальнее, инакое, словно долетавшее сквозь толщу лет.

Подошли к приземистой, вросшей в темя горы, хлебопекарне, и когда поднялись по бугристым разновысоким ступеням на крышу, я поняла, почему именно сюда нас вела игуменья.

С этого места распахивалась волнистая складчатая ширь до самого Мертвого, а в точном переводе с иврита – Соленого, блескучей полоской на горизонте, моря. За ним, вернее над ним таяли в розовой мглистой зыби Иорданские горы, библейские горы Моава.

Это здесь, здесь остывали горны Господней кузни, здесь высыхала первозданная глина, из ошметков которой подручные ангелы лепили первого человека. Это здесь скрывался беглый Давид от ревнивой мести Саула. Это в здешней скале выбивали погребальные пещеры для иудейских царей и пророков.

– Вот, видите... – проговорила игуменья, щурясь от слепящего света под козырьком пухлой ладони.