Петербургский рубеж

"

"— Скажите, господин Тамбовцев, — хриплым голосом сказал он, доставая откуда-то из внутреннего кармана своего полковничьего мундира кривую пенковую трубку, — всё, что я сейчас увидел — правда?

— Истинная правда, ваше величество, — ответила царю Нина Викторовна. — Всё именно так и было в нашей истории. Крах государства, крах династии, полный распад когда-то единой державы.

— А что у вас во второй части? — поинтересовался Николай, вставляя в мундштук папиросу и прикуривая дрожащими руками.

— Ваше величество, — ответил ему я, — прежде чем мы покажем вам вторую часть, я хотел бы спросить — хватит ли у вас мужества и сил увидеть страшные для вас кадры?

Услышав это, император побледнел.

— А что, господа, было в нашей истории еще что-то более ужасное, чем то, что я уже увидел?

Мы с Ниной Викторовной переглянулись.

— Да, ваше величество, вы увидите самые страшные для вас кадры. Возможно, я буду слишком жесток, но должен напомнить вам ту истину, которой пренебрег злосчастный Людовик Шестнадцатый: корона самодержца, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой.

Николай побледнел, сделал глубокую затяжку, а потом сказал обреченно:

— Будь что будет… Господа, покажите мне вторую часть вашего фильма…

Немногие видели плачущего царя. Мы с Ниной Викторовной были среди этих немногих. Николай воспаленным взором впился в экран ноутбука, где эпизод за эпизодом разворачивалась трагедия царской семьи. Когда дело дошло до ее расстрела в подвале Ипатьевского дома, император схватился за голову и даже не сказал, а прорычал:

— Ради бога, прошу вас, остановите это!

Я щелкнул мышкой, залитый кровью подвал исчез, и на экране появилось изображение крейсера «Москва», идущего полным ходом. Аут, занавес!

Видимо, устыдившись проявления своих чувств, царь резко поднялся со стула, отошел к окну и долго смотрел в ночную тьму. Потом он вытер лицо платком, закурил папиросу и сосредоточено наблюдал за струйками табачного дыма. В черном стекле окна было видно яркое, как фальшфейер, отражение огонька тлеющей папиросы. По-видимому, успокоившись, Николай повернулся к нам.

— Господа, — сказал он, — этот день был самым страшным днем в моей жизни. Семья — это самое дорогое, что есть у меня. И вот такой конец… — он то ли вздохнул, то ли всхлипнул.

Нина Викторовна пошарила в своей сумочке и достала стеклянную баночку с таблетками валерианы. Она налила стакан воды из стоявшего на буфете графина и подошла к Николаю.

— Ваше императорское величество, — ласковым, почти материнским тоном сказала она, — вам нужно выпить успокоительное, тогда вам станет легче.

Николай не стал с ней спорить и послушно проглотил лекарство, запив его водой. Потом он с благодарностью посмотрел на Нину Викторовну:

— Благодарю вас, мадам.