В канун Рождества

Двери по обе стороны были затворены, но одна, в конце холла, — открыта; Оскар прошел туда и щелкнул еще одним выключателем.

Элфрида плотно притворила за собой парадную дверь, перекрыв путь холоду зимнего вечера, и прошла за Оскаром в кухню. Там стоял старомодный, с рисунком, кухонный шкаф с полками для посуды и деревянный стол. Под окном фаянсовая раковина, рядом широкая газовая плита, какие делали, быть может, сорок лет назад, а то и более.

— Не все так прекрасно, как хотелось бы. — Он как будто извинялся.

— Все прекрасно! — заверила его Элфрида, и она не лукавила. — Смотри-ка, кто-то оставил нам письмо.

Оно лежало посередине стола, страничка линованной бумаги, придавленная банкой джема. Оскар отодвинул банку и вручил записку Элфриде. Она вслух прочла.

— «Я включила бойлер (работает на мазуте). Вам необходимо добавить мазута. Постели застелены в двух комнатах. Вода для ванны согрета. Уголь и дрова в сарае. Какие-то из окон не открываются. Молоко в холодильнике. Завтра обязательно загляну повидать вас. Ваша Дж. Снид».

— Элфрида, ты, кажется, вот-вот заплачешь?

— Мне вдруг стало так легко.

Все это случилось три недели тому назад. Сегодня был декабрь, пятница, пять часов темного зимнего дня. Оскар после ланча отправился куда-то, взяв с собой Горацио. Они все еще не вернулись, и Элфрида гнала от себя страшную картину: Оскар мертв, умер от сердечного приступа, и тело его распростерто у подножия песчаной дюны. Нет, нет, просто он наслаждается своим первым дальним походом, и прогулка ему на пользу, и легкие его наполняются свежим воздухом. Он сам решил пойти один, а она только старалась не выказывать излишнего энтузиазма по этому поводу, чтобы он не подумал, будто она мечтает от него освободиться.

Пока чайник не закипел, она стояла на кухне у плиты. Потом налила кружку, опустила туда пакетик чая, добавила молока и пошла наверх в малую гостиную. Они называли ее малой, но на самом деле это была самая настоящая большая гостиная, вполне просторная и парадная, с большим эркером, с видом на улицу и на церковь. Можно было часами сидеть на кушетке у окна и смотреть, как идет жизнь: машины подъезжали и уезжали — продуктовые фургончики, грузовички с песком; покупатели задерживались на тротуаре, чтобы поболтать; вереницы ребят, идущих кто в школу, кто из школы, тараторили, как сороки.

Гостиная, как и все остальные комнаты, была меблирована скудно, здесь было только самое необходимое. Толстый турецкий ковер. Диван и два кресла. Стол возле стены, застекленный книжный шкаф со стопкой старых книг. Ни картин, ни украшений. Ничего, что бы поведало об интересах и о жизни прежних жильцов. Отсутствие лишних вещей и полный порядок действовали на Элфриду успокаивающе.