Рождение Дестроера

И пусть даже весь этот проклятый мир с его продажными судьями, проститутками, политиками, ворами и императорами ринется в смертельной схватке вперед – такой парень не подведет свою команду. Они разобьются о непоколебимую стену. Этот мальчишка запомнит, что он не сдался, не отступил ни на дюйм. И что бы с ним в жизни ни случилось, это навсегда останется с ним.

Так ведь и Макклири был таким же, не отступил, держался до конца, как и этот негритянский паренек. Может, на таких, как они, и держится этот гнилой, вонючий мир?"

"А Чиун был неправ. И во Вьетнаме он, Римо, был неправ. Если защищаешь свой дом от смертельного врага и умираешь, стоя на пороге, то не так уж и важно, что ты погиб. Главное – ты не сдался, не отступил, сделал все, что мог, и не имеет значения, наградили тебя за это или списали погибшим. Ты сделал все, что мог. Ты жил. Ты умер. И все.

– Что еще? Есть какая-нибудь зацепка? – раздался опять голос Смита. – Нас скоро прервут.

– Да. Есть одна идея. Получите голову Максвелла через пять дней, не позже.

– Что случилось? Мне кажется, вы чем-то озлоблены?

– Я все сказал. Получите его голову. Или мою.

– Ваша голова мне абсолютно не нужна. Будьте осторожны. Кстати, мне кажется, что вы взяли с собой чересчур много денег. Я не предполагал…

Их разъединили. Тишина в трубке.

Римо вышел из будки. Парнишка сидел у боковой линии и держался за голову.

– Болит? – спросил Римо.

– Не-а, фигня.

– Откуда же тогда кровь?

– Шибанули малость.

– Что же ты шлем не надеваешь?

– Он денег стоит.

– Ну и лопух же ты, – сказал Римо и протянул мальчишке двадцатку. – На, купи шлем.

Глава двадцать вторая

Фелтон прекрасно знал, что всему есть предел, в том числе и страху. Сидящий перед ним в кресле трясущийся итальяшка достиг его, напугать его сильнее было уже невозможно.

Если продолжать в том же духе, то страх начнет пропадать и в конце концов исчезнет совсем. Фелтону приходилось видеть людей, страшно боявшихся побоев, но только до первого удара, после которого им становилось все равно. Некоторых страх смерти отпускал при виде пальца, нажимающего на курок.

– Мы тебя пока подержим здесь, – сказал Фелтон.

– Почему меня? Причем здесь я? – проскулил Бонелли.

– При том, что ты шурин Виазелли, а семейные узы у вас очень сильны.

Бонелли сполз с кресла и встал на колени:

– Ради могилы моей матери умоляю, отпустите меня, я не знаю, что от вас живым никто не выходит!

Джимми, дворецкий, стоящий за спинкой кресла, в котором до этого сидел Бонелли, заулыбался и громко хмыкнул. Фелтон недовольно глянул на Джимми. Улыбка исчезла, но дворецкий непроизвольно начал потирать руки как гурман, предвкушающий роскошный ужин.

Фелтон откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу так, что его колено оказалось на уровне носа Бонелли.