Чайная роза

Напишет Джимми, поручит ему свой бизнес, сам останется здесь, найдет работу и не сдастся, пока не убедит Фиону, что горько жалеет о случившемся и любит ее. Пока не убедит принять его обратно.

В начале Дуэйн-стрит он остановился, сжал пальцы в кулаки, потом разжал их и пошел к дому пятьдесят четыре.

Фиона в третий раз прочитала заголовок лондонской «Таймс», потом прижала газету к груди и прочитала снова. «Докеры заявляют о победе, — гласил он. — Работодатели подписывают капитуляцию».

По ее щекам текли слезы счастья и падали на бумагу. Фиона не пыталась их сдержать. Стоял поздний вечер, и никто ее не видел. Она сидела в гостиной дяди одна и наслаждалась чудесной новостью.

Это был полный сюрприз, причем неожиданный. Из-за забастовки докеров «Таймс» доставляли в Нью-Йорк на несколько недель позже обычного. Фиона давно не читала ее и не имела представления, что стачка все же началась, не говоря о победе. Утром девушка поручила Майклу, шедшему в банк, заглянуть в газетный киоск. Он вернулся с газетой и хотел отдать ее Фионе, но племянница была занята в магазине и попросила отнести номер наверх. Заглянуть в него ей удалось всего несколько минут назад. И даже сейчас, уже зная о переговорах, поисках взаимопонимания, подписании соглашения, о том, что восторженная толпа забастовщиков выпрягла лошадей из кареты профсоюзных лидеров Бена Тиллета и Джона Бернса и сама повезла ее по улицам, о многотысячной демонстрации женщин, вышедших на Коммершл-роуд встречать своих мужей и сыновей, она все еще не могла поверить в случившееся.

Они сделали это. Докеры победили.

Несмотря на все препятствия, босяки с Темзы сплотились, выступили против нужды и голода и одержали победу над теми, кто их эксплуатировал. Бедные, часто неграмотные, неопытные в политике, они поднялись и победили. Победили, черт побери!

Сердце Фионы переполняла любовь к отцу. Он тоже приложил руку к подготовке этой забастовки и радовался бы ее началу больше всех.

— Па, ты должен был быть с ними, — шептала она. — Это была твоя стачка. Ты должен был увидеть ее победу. — Фиона вытерла глаза. К ее счастью примешивалась скорбь. И горечь. Эти чувства всегда охватывали девушку, когда она думала о том, что случилось с ее отцом… и почему.

Но сейчас, через год после его смерти, сложная смесь владевших ею эмоций изменилась. Сместились акценты. Гордость, чувство потери и горе не стали меньше, ненависть к Уильяму Бертону продолжала оставаться огромной, однако страх, обуявший Фиону в ночь бегства из Уайтчепла, отчаяние и жгучее ощущение собственного бессилия потускнели.

Она представила себе, как выглядел Бертон, когда узнал о своем поражении. Он сидит за письменным столом в своей конторе. Молчит. Бесится. И впервые в жизни чувствует бессилие.