Славянский разлом. Украинско-польское иго в России

Теперь же ей напомнили эпизод из прошлого, когда на киевский княжеский престол Изяслава — сына Ярослава Мудрого — посадил польский король Болеслав. Получалось, раз московские князья действительно происходят от киевских, то, значит, они являются вассалами польских королей. Теперь же род вассалов пресёкся, и права на московские владения перешли к Польше, которая вольна распорядиться ими по своему усмотрению.

Особо подчеркнём: этот аргумент Сигизмунд ІІІ адресовал исключительно элите, то есть тем, кто хорошо понимал, о чём идёт речь. К народам же Московии король обратился с другим воззванием: дескать, узнав о беде соседей, он идёт как спаситель — остановить войну, водворить мир и спокойствие. Очевидно, король, в отличие от романовских историков ХІХ — XX веков, полностью отдавал себе отчёт, что население огромной страны ни о какой Киевской Руси понятия не имеет и все эти родословные — достояние узкой прослойки в верхах. Перед нами наглядный пример того, как создавались исторические конструкции, замешанные исключительно на прагматике.

Появление польских войск на территории страны резко изменило расстановку сил. Кроме понятного неудовольствия шведов, возмущение охватило «тушинский лагерь», то есть поляков и украинцев из Речи Посполитой. Здесь завопили о том, что король хочет украсть у них заслуженное и воспользоваться выгодами, которые они приобрели своей кровью. Решили ни в какие переговоры с королевскими послами не вступать, продолжая своё дело, то есть грабежи и разбои. Зато «тушинские бояре» во главе с Филаретом отреагировали иначе: они сразу же начали контактировать с Сигизмундом III, быстро предложив вариант для взаимодействия. Покончить с неуправляемым хаосом и избавиться от Шуйского предлагалось призванием на московское царство сына короля — Владислава. Были выработаны условия из 18 пунктов, где оговаривалась территориальная целостность, незыблемость православной веры, обязанность советоваться с боярской думой и т. д.

Перед нами не просто компромиссный документ, а воплощение давних чаяний пятой колонны, вынашиваемых ещё в ХѴІ столетии. Однако дореволюционный официоз воспринимал это иначе. Более либеральные круги видели в польско-боярском соглашении, копирующем порядки Речи Посполитой, некий прообраз первой отечественной конституции, что являлось плодом воображения. Монархисты же усматривали в нём твёрдое отстаивание «национально-охранительных» начал, позабыв, что требование о целостности страны при владычестве королевича оборачивалось пустой формальностью. Забота же о незыблемости православной веры была не более чем фикцией; спустя несколько десятилетий Романовы с соратниками во всей красе продемонстрируют эту «заботу о незыблемости».