Роскошная хищница, или Сожженные мосты

– Машуль, а вслух и погромче? Пожалуйста...

Мышка вздохнула, набрала в грудь воздуха, как будто стояла на высоком обрыве и собиралась прыгнуть в воду, снова резко выдохнула и начала:

– Я был жестокС самим собой.Я видел цель и рвался в бой,Уверенный – никто другой не выдержит такого ритма.И, погребенный с головойОсточертевшею войной,Не зная сладости иной, я повторял почти молитвой,Что я смогу,Я все смогу,Покуда сам я в это верю,А слабость, будто хлам, за дверьюОставлю, спрячу, сберегу...[1]Неожиданно она замолчала, словно запнулась, а потом проговорила тоскливым шепотом:

– Маринка, а ведь это о тебе. Ты слышишь, чувствуешь? Человек, написавший это, никогда тебя не знал – а смотри, как четко понял, да?

Коваль перевернулась на спину и посмотрела в лицо подруги снизу вверх:

– Чудная ты, Машка... Да это хоть о ком можно сказать.

– Нет, ты просто послушай! – настаивала Мышка. – «А слабость, будто хлам, за дверью оставлю, спрячу, сберегу...» – ну, разве ты так не делаешь? Разве не прячешь свою слабость от всех, даже от Женьки? От него – так даже в первую очередь!

Марина чуть грустно улыбнулась, подняла руку и потрепала Мышку по щеке:

– Не выдумывай. Ничего я не прячу – у меня просто нет права на эту самую слабость, я уничтожила ее уже давно. Ты ведь прекрасно знаешь, Машуля, что никогда бы не усидеть мне на своем месте, если бы хоть кто-то во мне усомнился. А Женька... что Женька... Он просто влюбленный мужик, который вообще не видит никаких изъянов. Знаешь, вот это мне всегда было непонятно – как можно настолько слепо любить кого-то?

– А ты? – вдруг уличила Мышка. – Ты сама? И Егор? Разве ты не любила его слепо и безоглядно, а? Я ведь так всегда вам завидовала, ты не представляешь... Как он смотрел на тебя, как говорил о тебе, если тебя не было рядом...

Неожиданно для обеих Марина расплакалась. Она рыдала долго, и Мышка не успокаивала, не тревожила, понимая, что подруге просто нужно смыть что-то слезами – именно за этим она и пришла посреди ночи. Такое бывало часто. Иной раз Марина могла прийти в комнату к крепко спящей Мышке, сесть рядом на постель и начать говорить что-то, рассказывать, казалось, даже не слыша собственного голоса. Заканчивалось все так, как сегодня, – потоком слез, после которого слабая женщина внутри Коваль вновь надолго отходила в тень «железной Наковальни». Плакать при Мышке Марина не боялась – прекрасно знала, что та не осудит, потому что ей все равно, кем является ее подруга и какими делами занимается. Мышка любила ее просто за то, что она есть. Вот и сейчас Коваль от души выплакалась, намочив слезами собственный халат и подол ночной рубашки Мышки, села, вытерла насухо глаза рукавом и пробормотала:

– Уф... давно я так не ревела. Прямо как девочка...