Роскошная хищница, или Сожженные мосты

– Ага – и еще одно. – Хохол высунулся между сидений почти наполовину и прошептал громко: – Имидж поменяй, Мышка, а не то...

Она улыбнулась и отрицательно качнула головой:

– Не проси, Женя, этого уже не будет.

...Когда Мышка прошла в терминал, Коваль вздохнула с облегчением и взяла Хохла под руку:

– Ну, вот и все... Знаешь, Женька, у меня странное чувство. Мне кажется, что сейчас я видела Мышку в последний раз.

Хохла передернуло: Маринину манеру предчувствовать неприятности он знал и всегда этого боялся. Но сейчас он постарался отогнать от себя дурные мысли, обнял Марину и повел к выходу из здания аэропорта.

Через три часа они уже были в Горелом, в теплом и гостеприимном доме бабы Насти.

* * *Ровно месяц Марина вместе с сыном, Хохлом и домработницей провела в деревне, отдыхая и залечивая раненое плечо. Спала до обеда, гуляла с Егоркой во дворе, читала ему книжки. По вечерам вдвоем с Женькой они сидели на лавке, курили, обнявшись, и смотрели на темное звездное небо. Глядя на изредка пролетающие над деревней самолеты, Марина думала о том, что люди спешат куда-то, торопятся, у них свои заботы и проблемы, свои радости и печали, и мало кто из них согласился бы сейчас поменять свою жизнь на ее, если бы открыть им всю правду об изнанке этой самой жизни. Никакие деньги, возможности и блага не идут в сравнение с постоянной тревогой за жизнь близких, за их благополучие и покой. Как ни крути, а в душе она часто завидовала им – свободным и не обремененным страхами. Та же Мышка с ее болезнью и домашними заботами могла не беспокоиться о главном – о том, что ее ребенок постоянно находится под угрозой. Казалось бы – что стоит теперь, имея все, о чем только можно мечтать, взять и бросить все, уехать подальше от разборок, куда угодно, хоть в тот же Бристоль, и жить там, воспитывая сына. Но, как говаривал покойный Мастиф, когда влезла в банку с пауками, поздно карабкаться по стеклянным стенкам, пытаясь спастись. Поздно пытаться стать кем-то другим, когда внутри ты уже отравлена паучьим ядом. И выбора у тебя нет – либо погибнуть самой, либо пережалить всех остальных и выжить. Вот она и выживает столько лет...

– Жень... как думаешь, вернуться скоро сможем? – спросила Коваль как-то во время таких посиделок.

– А зачем? – Хохол обнял ее за плечи, плотнее закутав в наброшенный поверх куртки плед. – Разве тебе тут плохо?

– Хорошо... но дома дела, и сезон начался... – она прижалась к Женьке, обхватив руками за талию. – Я люблю тебя, родной, так люблю...

Впервые за долгое время она произнесла это, и сама удивилась, как легко смогла выговорить фразу, которая прежде давалась с трудом. Хохол поцеловал ее в макушку и прошептал:

– Родная моя, ты даже не представляешь, как мне с тобой хорошо...