Клад последних Романовых

Видела на бывшей государыне серьги, браслеты, жемчужные бусы, а Великие Княжны, по-моему, только маленькие сережки и крестики носили.

— Нет-нет, — улыбнулся следователь. — Я не о них. Я о тех драгоценностях, что Романовы приказали вынести из арестного дома и спрятать. О тех драгоценностях, которые чемоданами выносили их слуги и свита.

— Чемоданами выносили? Свита? — чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, повторила Клавдия Михайловна. — Я ничего о таких не знаю. У нас ничего нет, можете проверить. И не было. Мы скромно живем, я работаю учительницей, у меня нет никаких драгоценностей. А тогда я просто математику и русский язык княжнам преподавала, мне никто ничего не давал, — трясла она головой так, словно хотела стряхнуть с себя нелепое обвинение."

"— А по нашим сведениям, ваш муж, полковник царской армии Кобылинский был с бывшим царем в очень дружеских отношениях. И ему доверили, в числе прочих, спрятать часть царских сокровищ.

— Я ничего об этом не знаю. Ничего! И мы тогда не были женаты. Мы тогда только познакомились. Мне ничего об этом не известно! — Спасительная мысль о том, что они с Евгением не были женаты, пришла ей в голову только что и вспыхнула в ней как луч надежды на счастливое избавление. Она готова была на все, лишь бы вернуться домой, к сыну. Любой ценой, к сыночку, к родному, домой.

— Мне кажется, вы что-то недоговариваете, Клавдия Михайловна, — задумчиво проговорил следователь. — Давайте поступим так. Подпишите протокол и пойдите, подумайте в камере, возможно, в спокойной обстановке вам будет лучше вспоминаться.

Клавдия Михайловна побледнела, а следователь самодовольно усмехнулся. Он любил свою работу. Ему нравилось смотреть, как, входя к нему в кабинет, меняются люди. Ломаются сильные, честные начинают подличать, добрые и сострадательные становятся жестокими и черствыми. Шелуха слетает, а все нутро наружу лезет, подтверждая его аксиому: все люди скоты.

О тех немногих, кого сломить так и не удалось, он вспоминать не любил, да и было их немного, по пальцам пересчитать.

Клавдия Михайловна шла по гулким темным коридорам, заложив руки за спину, и представляла, что не так давно по этим же коридорам вели Евгения Степановича. Наверное, водили много раз, прежде чем отправили в Москву, а там уж и расстреляли. Она была уверена, что в чем бы ни обвиняли мужа, он никогда бы не сломался, не оговорил себя, не сдался. А сможет ли она? Выдержит? А сын?"

"Она много думала, сидя одна в камере. Больше всего думала о сыне. И решила ни в чем не признаваться. Если она будет твердить, что невиновна, что ничего не знает, ее рано или поздно выпустят.