Напиши обо мне роман

Они будут жить там свою жизнь, сплетаться руками, языками и мыслями  с теми, кого любят.

Осень болела в груди горечью.

Домой не хотелось, там мыслям было некуда разлетаться, и они погребли бы меня под собой, поэтому медленно, совершенно не осознавая, куда же я иду — я дошла до леса. И обрадовалась. Там пахло черной прелой землей, близким ноябрем, грибами и застрявшим между густыми ветвями деревьев вечерним солнцем, словно оно еще не успело просочиться и вылиться, наполнив почву спящей магией, которая проснется к весне.

Мне не хотелось идти вглубь, где чувствовался запах костра и жареного мяса. Наверняка сидящая там компания включила музыку и шумит на половину леса, а я хотела одиночества. Оно наполняло меня по самую крышечку — осенняя эта тоска вперемешку с отчаянием. Сладкая, сладкая тоска.

Под ногами хрустели ветки, шуршали листики — потом прямо передо мной упал созревший каштан и лопнул от удара об землю.

Я наклонилась, выковырнула его из колючей шкурки и подбросила на ладони.

Есть такая примета — на первый найденный осенью каштан загадать желание, положить в карман и носить, пока не сбудется. А как сбудется — закопать в землю.

Раньше я всегда загадывала любовь. Потом — деньги.

Я задумчиво перекатывала его в пальцах и никак не могла сформулировать, что же я хочу. То, к чему рвется мое сердце? То, чего требует мой разум? То, что было бы хорошо для моего будущего?

Интересно, бывают вообще люди, у которых эти три желания — одинаковые? И кто они — глупые, мудрые или просветленные?

Так ничего и не решив, я пошла дальше вдоль каштановой рощицы. Тут уже было кое-что закопано — мы с Анькой называли это место «кладбище любви». Лет в девятнадцать, одновременно страдая от разбитого сердца, мы вырыли тут по ямке, положили туда фотографии наших возлюбленных, сверху стеклышко — как в детстве, когда делали «секретики». И маленький камушек сверху. Чтоб не выбрался.

Не помню, как быстро ей это помогло. Я-то потом еще добрых полгода мучилась от боли в сердце, где истекали ядом шипы той любви. Никогда не умела отряхнуться и пойти дальше, как другие. Моя любовь — это надолго. Наверное, это что-то органическое. Мама говорила, что у меня весь первый год жизни были какие-то неврологические проблемы — начав кричать, я уже не останавливалась. Захлебывалась плачем, выкручивалась в судорогах, но не помогало ни молоко, ни погремушки, ни даже какие-то успокоительные препараты.

Кажется, с тех пор я мало изменилась, если судить по тому, как долго и болезненно я переживаю даже самые легкие расставания.

У последнего каштана я остановилась, разгребла мыском прелую листву у корней и присела на корточки. Вряд ли мой «секретик» так и пролежал здесь пятнадцать лет.