Роман о двух мирах

Иван задрожал, однако не оторвал взгляда от прекрасной и мирной фигуры, в безмятежных чертах которой застыла улыбка, появившаяся на губах еще в момент смерти, от сложенных рук, увядающих померанцевых цветов, от распятия, что лежало на холодной груди, словно последняя печать на письме жизни. Он порывисто наклонился вперед и с трепетным благоговением прижался губами к бледному лбу, но тотчас же отпрянул, приглушенно воскликнув:

– О Боже! Какая холодная!

При звуке его голоса Гелиобас тут же поднялся, и двое мужчин посмотрели друг другу в лицо, тогда как тело Зары лежало между ними, словно преграда.

Последовала пауза, и я услышала, как бьется мое сердце, – так велико было волнение. Гелиобас выждал несколько мгновений, а затем протянул руку над телом сестры.

– Ради нее давай установим между нами мир, Иван, – сказал он, одновременно мягко и торжественно.

Тронутый до глубины души, князь с охотой ответил на его добрые слова, и они пожали друг другу руки над лежащей между ними тихой и прекрасной фигурой – молчаливым, связывающим их свидетелем перемирия.

– Я должен попросить у тебя прощения, Казимир, – прошептал Иван. – И поблагодарить за то, что остался жив.

– Скажи спасибо другу, что стоит рядом с тобой, – ответил Гелиобас таким же тихим шепотом, легко кивнув на меня. – Она вовремя напомнила мне о долге. Что касается прощения, то я не знаю причин для обид на тебя, кроме совершенно простительной. И больше ни слова об этом – мудрость приходит с годами, а ты пока молод."

"Последовала долгая пауза. Мы все с тоской смотрели на тело нашей погибшей любимицы, слишком глубоко погрузившись в мысли, чтобы говорить или плакать. Тут я заметила еще одного скорбящего, скромно разделившего караул. Это был верный Лео. Он лежал на каменном полу в ногах у гроба такой же безмолвный, как мраморная статуя: единственным признаком жизни служили глубокие вздохи, вырывавшиеся время от времени из его преданной груди. Я подошла к нему и нежно погладила косматую голову. Он посмотрел на меня большими карими глазами, полными слез, робко облизал мою руку и снова опустил голову на передние лапы с такой покорностью, что сердце разрывалось.

В окна часовни начали пробиваться слабые лучи рассвета холодного туманного утра. Буря минувшей ночи еще ощущалась в воздухе; дождь, пусть и не сильно, все же продолжал накрапывать. Ветер теперь почти не нарушал тишины. Я сменила цветы, которые украшали тело Зары, убрав те, что утратили свежесть. Померанцевые цветы завяли, однако их я не тронула, оставив ровно там, куда их приколола живая Зара. Совершая этот небольшой ритуал, я размышляла одновременно с тоскою и радостью:

Все Небо твое, все блаженство.Наш мир – мир восторгов и бед,Расцвет наш есть только расцвет.