Роковая ночь

Я знаю, вы просто прикажете потихоньку посадить в клетку другого соловья или будете меня уговаривать и отвлекать день за днем, пока я не забуду своего верного соловушку! Ну скажите, ведь ваши обещания оживить птичку — просто утешительный обман, на который вы идете, чтобы не раздражать меня и не огорчать еще больше?

— Отнюдь, — сказал ей тогда дервиш. — Если вы так настаиваете, ваш любимец оживет. Я сам, своей силой оживлю это маленькое тельце, которое сейчас лежит без движения в золотой клетке, и каждое утро для вашего удовольствия буду петь вам, как вы любите. Я вижу, вам не терпится вновь услышать своего соловья? Смотрите же, сейчас он оживет!

Так как Зумруд молчала в ответ, он подошел к ложу и лег, рассудив, что царица ждет от него доказательств; силой кабалистического заклятия, которому когда-то он обучил и меня, дервиш приказал своему духу покинуть тело царя и вселиться в птичку, которая тут же зашевелилась и начала петь. Зумруд была крайне удивлена. Я же, едва он оставил мое прежнее тело, покинул собачью тушку и снова стал сам собой! И первое, что я сделал, вновь обретя прежний облик, — подскочил к клетке, схватил соловья — недолгой же была его песня! — и свернул ему шею.

— Что вы делаете, о муж мой! — воскликнула Зумруд. — Зачем же было его оживлять? Если вы не хотели, чтоб он вновь запел, не было нужды отрывать ему голову!

— Хвала небу, — ответил я. — Такова была моя месть! Значит, мне было суждено наказать таким образом негодяя, нанесшего оскорбление моей чести и осквернившего мое ложе.

— Государь, — вопросила она, — что за странные речи вы говорите?

Тогда я рассказал ей обо всем, что претерпел по вине этого дервиша. Рассказывая, я заметил, что краска сбегает с ее щек и ей становится дурно. Она приняла так близко к сердцу свою невольную измену! Откуда ей было знать раньше, что чужая душа вселилась в мою телесную оболочку? Но я доказал ей, что этот рассказ — не выдумка. В лесу было найдено бездыханное тело моего прежнего наперсника, дервиша, и указ об истреблении всех газелей подтверждал истинность всего сказанного мною."

"И зачем только я рассказал ей все это? Лучше б моей Зумруд ввек не слышать подробностей этой истории. Увы, мудрость не свойственна человеку! Разве не знаем мы, что злое и доброе и все, что нас в жизни ждет, — предопределено с самого начала? Царица, моя жена, так опечалилась предательством бесстыжего дервиша, что я никакими усилиями не мог вернуть ей прежнюю безмятежность. Я бесконечно повторял ей, что моя привязанность к ней нисколько не уменьшилась и что она ни капли не виновата, — но Зумруд продолжала терзаться горем. Мысль о том, что низкий пройдоха воспользовался обманом и познал сладость ее ласк, не давала ей покоя.