Родовое проклятье

Она слышала поднявшуюся в зале овацию, от которой, казалось, вот-вот рухнет потолок, дружный рев сотни глоток: «Мерцалова! Браво, Мерцалова! Катерина! Просим! Просим! Просим!!!»; мимо открытой двери уборной пронеслась, вся в слезах, с искаженным от бешенства лицом, Режан-Стремлинова, игравшая Кабаниху. Чуть позже, когда шум в театре еще не стих и аплодисменты по-прежнему гремели, в уборную быстрым шагом вошла едва видная за огромной охапкой цветов Мерцалова. Бросив цветы, как сноп сена, на кушетку, она хрипло сказала:

– Какая удача, Соня, что ты еще тут… Помоги снять костюм. Я еле на ногах стою. Нужно быстро уйти через черную лестницу, там купцов набилось у главного входа, дожидаются, проклятые…

– Василия Львовича не подождете? – Софья, стиснув зубы, сражалась со шнуровкой, но даже через твердые пластины корсета почувствовала, как вздрогнула Мерцалова.

– Васю?.. Боже сохрани. Все? Теперь умыться – и бежать.

– А… как вы себя чувствуете? – растерянно спросила Софья. – Как же вы – одна? Позвольте, я провожу… Все равно мне тоже уходить.

Мгновение Мерцалова пристально разглядывала лицо Софьи. Затем как-то разом потемнела, устало кивнула и принялась одеваться. В молчании они покинули театр через черный ход, почти бегом пересекли темные, неосвещенные задворки, прошли по заснеженным улицам, в молчании взошли на порог дома, двумя словами простились в непроглядной тьме сеней, и Софья шагнула в сторону выбивающейся из-под плотно закрытой двери полоски света.

В комнате ярко горела керосиновая лампа, пахло грибами, мятой, помадой для волос «Резеда». Марфа, с дюжиной булавок во рту, вся окруженная раскроенными рубашками, ожесточенно вертела колесо швейной машинки. Софья до сих пор не понимала, на какие доходы Марфе удалось приобрести столь ценную вещь, но на все ее расспросы следовало лишь мрачное: «У вас свои дела, у нас – свои. Что надо и не надо – очень даже разумеем».

– Ну, что, барышня? – выплюнув изо рта булавки, поинтересовалась Марфа. – Как там спектакля ваша? Много вам хлопали?

– Мне-то что было хлопать? – через силу улыбнулась Софья. – Ох, как я устала… И как это люди главные роли по два часа играют? Ей-богу, легче дрова пилить. Помнишь, как мы с тобой в Грешневке березовые чурки топором кололи?..

– Я-то помню, а вы забывайте. И не рассказывайте никому, – сурово велела Марфа, вылезая из-за машинки и тяжело двигаясь к Софье. – Пальтишко бы сняли, вон уж лужа натекла.

Софья послушно сбросила пальто, повесила его на гвоздь за дверью и тяжело опустилась на сундук, вытянув ноги в неснятых, облепленных снегом валенках. Марфа опустилась перед ней на колени, ворча, сняла валенки, принялась растирать занемевшие ноги барышни.

– Уф… Нет уж, вы на главные роли не проситесь.