Родовое проклятье

Ну да что теперь говорить, что сделано, то сделано. Не воротишь.

– А почему сейчас ты здесь? – поспешно спросил Владимир. – Ушла от князя? Зачем?

Мерцалова пожала плечами:

– Не ждать же, пока он меня сам за ворота вывезет. И так уж разговоры начались… Ух, как я вас всех насквозь вижу! И все ваши речи заранее знаю, как по писаному! Ни один еще ничего нового не придумал! Сначала: «Это платье тебе совсем не идет». Потом: «Слишком большие траты, моя милая, это ни к чему». А еще: «Все люди могут ошибаться, и я также… Мы совсем разные с тобой люди». Уж после такого дожидаться больше нечего. Хорошо, свои подарки назад не потребовал. Я саквояж сложила да лошадей до станции попросила.

– Дал? – для чего-то спросил Владимир.

– Дал. Благородный же человек, – без улыбки ответила Мерцалова. – Вот, поеду в Ярославль, там, по слухам, у Гольденберга труппа собирается, драматическая актриса нужна.

– Разве ты не хочешь вернуться к Чаеву?

– Помилуй бог! Глаза бы мои его не видели. Лучше на ярмарках в балаганах играть стану, – с искренней ненавистью сказала Мерцалова, сжимая маленький смуглый кулак на грязной скатерти. – Да я и не знаю, где он. Разъехались, говорят, прямо после сезона.

– То есть и ты ничего не знаешь?.. – Владимир не сумел скрыть разочарования в голосе, и Мерцалова снова пристально, внимательно посмотрела на него. Некоторое время они сидели молча; Владимир пил вино, Мерцалова – горячий чай из принесенного половым стакана. За окном громкий голос объявил прибытие поезда, и немолодая проститутка поспешно поднялась и вышла. Буфет совсем опустел. Половые собирали посуду со столов, сонно переговаривались. Буфетчик на стойке пересчитывал мелочь, толстая рябая девка, сопя, потащила ведро с водой через весь зал – мыть лестницу.

– Что ж, пора и честь знать, – сказала Мерцалова, допивая остатки чая. – Володя, милый, ты бы знал, как я устала… Ноги совсем не держат. Проводи меня в мой номер, пожалуйста.

Владимир молча поднялся и вслед за актрисой вышел из буфета.

На лестнице, ведущей наверх, в номера, пахло мышами и было темным-темно. Поднимаясь по скрипящим на разные голоса ступенькам, Владимир локтем чувствовал горячую руку Мерцаловой у себя под мышкой, слышал ее учащенное дыхание, шепот: «Боже, осторожнее… Неужели крыса?» В номере, куда коридорный сразу же принес керосиновую лампу и, похабно усмехнувшись, пожелал «доброй ночи господам», было сыро и пыльно; обои отставали от стен целыми полосами, по углам висели паучьи сети с мумифицированными жертвами. Уже готовясь откланяться, Владимир взял Мерцалову за руку, поцеловал худое запястье, взглянул в темные, длинные глаза.

– Ма-а-аша… Что ж ты плачешь?

– Устала, Володя, – коротко, нервно вздохнув, прошептала она.