Рябиновый мед. Августина

Шнурок начал притопывать, толкнув батюшку несильно в грудь, как бы подбадривая, поощряя не стесняться, дескать, все свои.

Батюшка отвел руку Шнурка и сказал негромко, но твердо:

— Ни плясать, ни петь я не стану. А вам спать пора, завтра трудный день предстоит.

— Да ладно, Шаман, уважь публику, — бросил кто-то из уголовных авторитетов, греющихся у догорающего костра.

Но священник будто не услышал обращенных к нему слов. Повернулся и двинулся в свой угол, аккуратно обходя лежащих.

— Ты, однако, поп, борзеешь… Я же тебя щас урою…

Длинный худой Шнурок под улюлюканье шпаны нехорошо усмехнулся и покачал головой. Мол, все видели — я, мол, давал попу шанс одуматься.

— Пугать меня не надо, — спокойно возразил священник, устраивая под голову тощий дорожный сидор. — Думаешь, меня не били? Следователь на допросах бил, и надзиратели в лагере били. Всякое было. Но против совести я, сынок, давно ничего не делаю и тебе не советую. Ни под чью дудку не плясал и плясать не буду, Алексей.

— Чего? — обалдел Шнурок, оглядываясь. — Ты откуда мое имя знаешь, поп? Я его сам уж забывать стал! Мужики, да попик-то у нас засланный!

И противный голос извивающегося Шнурка снова сорвался на визг.

— Алексей — Божий человек, — повторил священник и улыбнулся, по-доброму взглянув на взвинчивающего себя Шнурка. — Сына моего так звали, покойного. Хорошее имя.

Уголовники с интересом посмеивались, наблюдая, чем закончится перепалка карманника с попом.

— Провидец, бля! — не мог успокоиться Шнурок. — Ну-к, поближе погляжу…

Но до цели карманник не добрался, его остановил окрик уголовника по кличке Ухват, которого Шнурок знал и, не без основания, боялся.

Вмешательство Ухвата лишило шпану развлечения, но прекословить не стали, поскольку знали — за Ухватом столько мокрых дел, что только малой части, которую раскопал следователь, хватило на пожизненный срок.

Шнурок поворчал, но все же вернулся в свой угол, к шпане.

— Спасибо, добрый человек, — сказал священник и дотронулся до рукава Ухвата. Тот повернул голову, дернул плечом:"

"— Какой же я добрый, батя? Ежели ты и вправду провидец, то должен знать, что человек я недобрый. Крови чужой на мне много.

— Не провидец я, а иерей. Должен уметь в душах читать, вот и все. В каждом человеке добрый живет, вот и в тебе…

— Да перестань, батя. Это я тебя благодарить должен. Ты же меня сегодня от смерти спас, думаешь, я тебя не запомнил?

Ухвату было тяжело говорить. Его бил озноб. Простуда, которую он подхватил в промозглом сыром вагоне, не отступала, а наоборот, все сильнее предъявляла свои права.

С утра их привезли на какой-то разъезд. Построили и погнали. Он еще тогда почувствовал проклятый озноб и слабость, задыхался от быстрой ходьбы.