Рябиновый мед. Августина

 — Лицо Владика исказилось в невыразимой муке.

— Не надо. — Сережа придвинулся к другу. — Зато у тебя есть мама. Тебе можно ее любить. Не плачь.

Владик придвинул к Сереже одеяло.

— Ты не слышал, а я не спал и слышал. Он не хочет, чтобы ты с нами остался. Мама просила, а он не позволил.

— Ничего, — утешал его Сережа. — Я у тети Арины жить буду. Она звала. Папу дождусь. За маминой могилкой ухаживать буду. А к тебе в гости ходить стану, а ты — ко мне. Не плачь.

Накануне 1 сентября Августина отправилась навестить Зою Александровну. Старенькая учительница жила, как и прежде, в доме своего отца, но занимала теперь всего одну комнату в верхнем этаже. Переступив порог этой комнаты, женщина попала в далекий, но одновременно такой близкий мир. У окна на тумбочке стоял тот самый граммофон, который отец Зои Александровны выставлял в окно по праздникам. На стенах в рамках висели фотографии учениц, различные гимназические выпуски, а также портреты самой Зои Александровны в молодости. Гладко зачесанные волосы, открытый доброжелательный взгляд, высокий ворот закрытого платья. Такой запомнилась ей Зоя Александровна. Конечно, годы изменили учительницу, но, однако, старость не портила ее. Пожалуй, слегка стерла краски, чуть нарушила безупречность осанки и сетью морщин, как вуалью, занавесила лицо. И только. В остальном это был тот же человек — негромкая речь, внимательный взгляд.

— Милая Инночка, вы даже представить себе не можете, как порадовали меня! Теперь ведь уж и в гости люди не ходят…

Учительница разливала чай, а гостья застыла перед фотографией на стене — решетки соборных окон, на фоне которых в три ряда — гимназистки в белых фартуках, преподаватели, священнослужители, начальница в пенсне — улыбки, надежды, тревоги…

— Зоя Александровна, я… я…

Она отвернулась от снимка, достала платок. Ей стыдно было признаться, что в гости к учительнице ее привело не желание вспомнить прошлое, а невыносимая боль новой потери, которую не с кем разделить.

— Я понимаю вас, Инночка. Вы плачете о своих подругах, не так ли? Софи, Мари… Их судьба трагична. Но это — судьба вашего поколения…

— Зоя Александровна, милая, за что?! Маша и Соня — лучшие! Честные, чистые, молодые. За что?!

— А императрица? А великие княжны, наследник? — спокойно возразила учительница. — Разве они не были чисты и молоды? Мне ли тебе говорить об этом? Мученичество — это не знак проклятия, это знак любви.

— Как вы спокойно об этом говорите… А я все время думаю — я так много видела вокруг себя крови, настоящих, ненадуманных страданий, что иногда кажется, сердце не способно вместить столько. Или разорвется, или — зачерствеет. Но речь не обо мне.