Ритуал

Был бы у меня хоть кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить… сестра, что ли, ну, или я не знаю»…

Глаза закрылись, рука с кристаллом упала на колени. Бедняжка так вымоталась за день, что не смогла даже подняться со стула, чтобы лечь в постель. Девушка так и осталась сидеть, блуждая во мраке одиночества, пока, наконец, дыхание ее не замедлилось, и она не погрузилась в сладкую дрему.

Ночью Кэсси приснился сон, слишком похожий на явь. Ей пригрезилось, что мама с бабушкой незаметно проникли в комнату, вытащили ее сонное тело из кресла, освободили его от одежды и переложили на кровать. Потом, склонившись над нею, скованной и будто застывшей, долго внимательно вглядывались в нее. Глаза матери смотрели на девочку темными бездонными омутами, исполненными беспокойства и загадки.

- Маленькая моя, - горестно вздохнула бабушка. - Вот и ты с нами. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

- Тсс! - оборвала ее мать. - Разбудишь.

Бабушка опять вздохнула.

- Ты же видишь, по-другому никак не получается…

- Да, - в голосе матери звучали опустошенность и смирение. - Я вижу, что от судьбы не скрыться. И пытаться не стоило.

«Надо же, и я так думала! - искренне удивилась Кэсси, отмахиваясь от странного сна, как от назойливого насекомого. - От судьбы не скрыться».

Потом она наблюдала, как, удаляясь, размываются фигуры мамы и бабушки, слушала, как постепенно стихают их голоса, пыталась разобрать слова, но не могла, и все же одно - зловеще-шипящее - расслышала:

Жертвоприношение…

Некоторое время слово еще пометалось внутри ее черепной коробки, потом вроде бы угомонилось.

И все же, до тех пор, пока Кэсси не забылась новым, на этот раз бессюжетным и ничем не примечательным сном, шипение продолжало то и дело мучить ее своим мрачноватым рефреном: жертвоприношение… жертвоприношение… жертвоприношение…

Наступило утро. Она лежала в кровати под балдахином, а через окно, выходящее на восток, струился солнечный свет. Благодаря свету комната преобразилась и стала похожа на лепесток розы, поднесенный близко к лампе, - прозрачно-теплый и сияющий. Где-то заливалась птичка.

Кэсси села. Она попыталась вспомнить свой сон, но без толку - видения расплывались и ускользали. Нос был забит, вероятно, последствиями обильно пролитых вчера слез, а голова все еще немножечко кружилась. Девушка чувствовала себя так, как бывает, когда хорошо выспишься после тяжкой болезни или сильного огорчения - слегка чудно и умиротворенно, этакий штиль после бури.

Она оделась, направилась к выходу и, заметив валяющийся на полу халцедон, сунула его в карман.

Дом спал. Даже днем длиннющий коридор был те мен и прохладен - солнечный свет попадал сюда только из окон, расположенных в обоих концах коридора.