Реквием в Брансвик-гарденс

Доминик был облачен в священническую одежду, и ее удивило, насколько естественным выглядел он в подобном наряде – словно бы родился в нем, а не надевал его только по воскресеньям. И только в этот момент молодая женщ ина осознала, насколько глубокая в нем произошла перемена. Это был не тот знакомый ей Доминик, всего лишь исполнявший новую для себя роль; это был совершенно другой человек, внутренне изменившийся и почти не известный ей. Шарлотта не могла не восхититься им, ощутив прилив светлой и высокой надежды.

Кларисса тоже смотрела на Кордэ. Миссис Питт видела ее лицо только в профиль, и оно, естественно, было под вуалью, но эта вуаль была настолько тонкой, что ее пронизывал свет, выхватывая слезинки на щеках девушки. Она гордо, с отвагой держала голову.

Трифена казалась более мрачной. Белая кожа делала ее черное платье и кружевную вуаль еще более драматичными. Она смотрела прямо перед собой, куда-то в сторону все не смолкавшего епископа.

Не заметить Виту было просто невозможно. Подобно дочерям, она была в черном платье, великолепно пошитом, идеально облегавшем ее стройную фигуру и от этого обретавшем несравненную элегантность и шик. Поля ее широкой шляпы были отогнуты под идеальным углом. Шляпа без всякой навязчивости передавала личность, изящество и особые черты своей хозяйки. Естественно, присутствовала и вуаль, столь сильно просвечивающая, что она скорее затеняла лицо вдовы, чем скрывала его. Подобно Клариссе, миссис Парментер тоже смотрела на Доминика, а не на епископа.

Тот наконец подвел проповедь к концу и, как и следовало ожидать, ограничился очень общими словами. Имя Рэмси прозвучало с кафедры всего только раз. И, если не считать этого упоминания в самом начале, его проповедь могла относиться к любому, к каждому человеку, повествуя о бренности человеческого бытия, о вере в воскресение из смерти в жизнь в Боге. По сухому, почти ничего не выражавшему лицу Андерхилла невозможно было понять, какие чувства испытывает этот человек, да и верит ли он вообще в то, что говорит.

Шарлотта ощутила прилив резкой неприязни. Эта проповедь могла бы во всех отношениях показаться блестящей, если бы не странное отсутствие в ней сердечности. В ней не было не то чтобы радости – скорее не было утешения.

Когда епископ сел, Доминик встал со своего места и подошел к кафедре – с прямою спиной, гордо держа голову, с тенью улыбки на лице.

– Мне нечего особо добавить к уже сказанному, – начал он низким и сочным, полным уверенности голосом. – Рэмси Парментер был моим другом. Во время моего отчаяния он протянул мне руку любви. Любви неподдельной, не знавшей эгоизма или нетерпения, любви, снисходительно взирающей на неудачи и не ищущей удовлетворения в наказании.