Реквием в Брансвик-гарденс

Ладони ее сжались в кулаки по бокам тела, руки чуть согнулись в локтях:

– Можете ли вы представить себе нечто худшее, чем когда ты создаешь великое произведение, вкладываешь собственные идеалы в это зримое воплощение своих мечтаний и оказываешься вынужденной представлять его как чье-то еще, чтобы удовлетворить тщеславие угнетателя? Это… это невыносимо! Это тирания, для которой не может быть никакого прощения!

Оспорить этого Томас не мог. В такой формулировке такая идея казалась чудовищной.

– Значит, она боролась за свободу художественного творчества? – спросил суперинтендант.

– O, не только за нее! – с жаром произнесла миссис Уикхэм. – Она боролась за любую свободу: за право человека быть собой, а не приноравливаться к старомодным представлениям других людей о том, какими им надлежит быть. А вы понимаете, каково это – быть одинокой в своей борьбе, по-настоящему одинокой? Изображать непонимание, чтобы угодить тщеславию тупиц, просто потому что их угораздило родиться принадлежащими к другому полу, чем ты сама? – Лицо молодой женщины исказила нетерпеливая гримаса. – Нет, конечно, вы не способны представить это! Вы же – мужчина, часть истеблишмента. Вы обладаете властью по праву рождения. Никто не сомневается в вас и не говорит вам, что вы по природе или по недостатку ума не способны достичь чего бы то ни было – даже делать собственные суждения и решать свою личную судьбу!

В обращенных к Питту круглых голубых глазах светилось презрение. Тонкие плечи его собеседницы застыли в надменной позе, кулаки по бокам тела оставались стиснутыми.

– Мой отец был егерем, а мать – прачкой, – ответил он, посмотрев ей в глаза. – И мне известно достаточно много о происхождении и положении светских людей. А кроме того, мне знакомы холод и голод. А вам, миссис Уикхэм?

– Ну, я… я… говорю не об… этом, – проговорила она, запинаясь. – Я говорю об интеллектуальной свободе. Это… куда более важная вещь.

– Более важная, когда ты находишься в тепле и покое и к тому же сыт, – ответил полицейский с едва ли не более сильным чувством. – Существует куда больше сражений, в которых стоит участвовать, помимо веры мисс Беллвуд в равенство интеллектуальных возможностей и признания.

– Хорошо… – Честность явно сражалась в душе молодой женщины с горем и гневом. Честность и победила, хотя и ненадолго. – Хорошо, наверно, вы правы. Я вовсе не хотела сказать иного. Вы спрашивали меня о Юнити. Она оспаривала жесткие установления общества и Церкви, она разоблачала ханжей и трусов, лишенных духовной чести или отваги, позволяющей думать самостоятельно.