Мост через огненную реку

Время от времени все с воплем устремлялись к столу в середине зала, тому, что с кольцами, наклоняя факелы так, что пламя едва не касалось поверхности. Энтони передернуло.

– Так и кажется, что здесь привязан какой-нибудь несчастный пленник…

– Этот стол предназначен для других целей. Из людей здесь будете лежать только вы, герцог, – накануне Великой Ночи.

– Надеюсь, не привязанным? – Энтони вспомнил Тейн, и ему стало как-то неуютно.

– Ну что вы, – засмеялся Монтазьен. – Кольца не имеют отношения ни к нашей церкви, ни к Аркенайну. Вы должны знать, что здесь гнездились сначала бароны, потом разбойники – кто-нибудь из них, я думаю, и наградил стол этим украшением. Надеюсь, вы и так будете лежать тихо. Главная трудность в другом – не рассмеяться…

Энтони проскучал около часа и, едва общество дошло до того момента, когда экстаз превращается в исступление, незаметно удалился. С тех пор он каждый вечер приходил сюда, а на пятый день, чувствуя себя полным идиотом, растянулся на холодном столе. Из этого положения зал казался совсем другим – пляшущие огни, мечущиеся тени на стенах – и Энтони невольно проникся атмосферой мистерии, даже на какое-то мгновение почувствовал себя пленником, на обнаженной груди которого уже лежит жертвенный нож, но потом посмотрел на хорошо знакомые лица вокруг и закусил губу: прав был Монтазьен. Самое трудное во всем этом – не рассмеяться.

Когда они возвращались в покои, Теодор вдруг остановился, издав удивленное восклицание: к кольцу в стене, возле двери, была привязана черная лента, конец которой уходил за поворот коридора.

– О! – лукаво засмеялся Энтони. – Этот ритуал мне даже нравится, в отличие от дурацких мистерий. Погоди, погоди. Не сейчас. Поужинаем, и я все тебе расскажу.

После ужина они сидели в гостиной. Энтони был возбужден и весел, прямо как девица перед первым балом, то и дело вскакивал и мерил шагами комнату.

– Артона, – наконец, сказал он, – выйди в коридор. Факелы погасили?

– Погасили, – отрапортовал, вернувшись, капрал. – Темно, как у кобылы в заднице.

– Ну вот… А теперь слушай, Терри, – Энтони принялся раздеваться, сбросил рубашку и снова заходил по комнате. – Обещал – рассказываю. Будет это так. Сейчас я надену вот это… – он кивнул на брошенную на спинку дивана черную хламиду – не то балахон, не то пеньюар. – Потом выйду отсюда, босой, возьмусь за ленту и пойду по ней – заметь, в кромешной тьме – до тех пор, пока не дойду до королевы. Самое главное – не опрокинуть кубки с вином, стоящие у изголовья. Винцо я знаю – это, скажу тебе, вещь! Всякое соображение теряешь. И вот так, во тьме кромешной, под вой ветра в слуховых раковинах, все и произойдет…

– Любопытно! – хмыкнул Гален.