Реки не замерзают

Многое из него Иван Васильевич

запомнил почти что дословно. Начиналось оно так:

""Благословение

от благовещенского попа Сельвестра возлюбленному моему единородно сыну

Анфиму"". И далее:

""Милое мое

чадо дорогое! Послушай наставление отца твоего, родившего тебя и воспитавшего в

добром поучении и в заповедях Господних… Чадо, берегись неправедного собрания и

твори добрые дела; имей, чадо, великую веру в Бога, все надежды возлагай на

Господа: ибо никто, уповая на Христа, не погибнет… Живи, чадо, по христианскому

закону во всех делах без лукавства и без всякой хитрости во всем, да и не

всякому духу верь, доброму подражай, лукавых и закон преступающих во всяких

делах отнюдь не привечай. Законный же брак со всей осторожностью соблюдай до

конца твоей жизни, кроме жены своей никого не знай, а также и пьянственного

недуга берегись — в тех двух причинах все зло заводится, вплоть до преисподнего

ада: и дом пуст — богатству разорение, и Богом не будешь помилован…""

И еще много о

чем там было, но всего Иван Васильевич припомнить не мог. А к отцу Никону он и

вовсе не ходил. Был как-то раз, а потом — все, как отрезало: не может под его

епитрахиль встать и баста! Не сумел, видно, забыть Иван Васильевич, как кричал

однажды отец Никон на весь храм: будем, мол, все менять на новый лад; старину

вашу, дескать, с красным попом вашим — козе под хвост; хватит бабкиными байками

жить, теперь, дескать, все по-иному будет; власть теперь нам не указ, будем по

Уставу жить, а кому не нравится — вот он порог! И что ж это выходит? Кто ж это

красный поп? Отец Сильвестр? А кто же книги старые служебные сберег от

пограбления, храм отстоял от закрытия в начале шестидесятых? Кто прежде поднял

его из углищ? Нет, — думал Иван Васильевич, — вот когда другого настоятеля

пришлют, тогда можно будет и на исповедь, и на причастие.

Отец Никон, к

слову сказать, через свою резкость и прямоту имел много неприятностей. Так,

явился однажды к Гирееву: дай, мол, леса на церковный дом. Тот: откуда,

дескать, возьму? — Воруешь же лесовозами, вот один к нам и заверни, не

поскупись. Бога не боишься, так хоть людей постыдись. Гиреев, говорят, лицом

пожелтел. Ты что, мула? — вскричал, — Мой Бог, дескать, мне все простит! — Нет

тут твоего Бога! — отрезал отец Никон. — Наш тут, Единый, во Святой Троице

славимый и поклоняемый, и земля наша, и вода, и воздух наш. Махнул Гиреев

своему янычару Григорию Лукьяновичу: мол, выведи прочь. А тот не понял, —

подумал: кончать ему велели попа, — схватил батяню за грудки, на диванчик кинул

и ну его душить подушкой-думкой. Еле, медведя этакого, оттащили… После всего

Гиреев леса конечно дал — два лесовоза, а отец Никон, знамо дело, простил — не

стал делу хода давать.