Рейд ценою в жизнь

Багдыров кашлял и отплевывался, бормотал ругательства на языке своих милых сердцу чинар. Шубин, работая локтями, пополз на опушку, пристроился за пеньком.

Явная опасность не витала, но что-то происходило вдали. Донеслась автоматная очередь, перекликались люди, потом все стихло. Зайца испугались? Поисковых собак здесь не держали – услышали бы лай. При наличии собак все закончилось бы быстро и плачевно.

Голова приходила в норму, вернулась способность анализировать. Если все прошло по плану, в данный момент немцы обшаривали окрестности Щучьего озера и заброшенное лесозаготовительное предприятие. Никаких следов русских там, понятно, нет, и немцы поймут, что их провели. Тогда они растянутся на юго-восток, на юго-запад – насколько позволят людские ресурсы, выставят посты на возвышенностях, возможно, мотоциклетные. Дело на тормозах не спустят – когда о случившемся узнает командование расквартированных в округе войск, приказ будет однозначный: принять все меры по недопущению! Местность заблокируют, и проскочить до этого знаменательного часа уже не удастся – не позволит ноша с погонами майора…

Народ приходил в себя, уже пошучивал. Шлыков оседлал пенек, набивал самокрутку – папиросы он категорически игнорировал, считая их отравой для организма. Бойцы припадали к фляжкам с водой, с любопытством поглядывали на тело в траве.

Немец стонал, грудь тяжело вздымалась. Оторвались пуговицы на кителе, растрепалась и обвисла диагональная алая нашивка на уровне грудной клетки. Мундир превратился в жалкое зрелище, как и сам майор – он был измазан, как кочегар, в волосах запеклась глина. Пленник приподнялся на локте, обвел присутствующих мутным взором. Свободная рука поползла к поясу, где всегда находилась кобура. Кажется, вспомнил, отвисла челюсть, на сером лице проступила скорбная мина.

– Не хотите с ним поговорить, товарищ лейтенант? – предложил Мостовой. – Ну просто так, чтобы время скоротать. Вы один по-немецки понимаете. А мы, как все, на уровне детсада: «Хенде хох», «шнелле», «цурюк»… Что там еще?

– Русише швайн… – процедил немец сквозь стиснутые зубы.

– Точно, и это тоже, – встрепенулся Мостовой. – Может, по кумполу ему съездить?

Немец ругался, при этом злобно таращился на Шубина. Челюсть перекосилась, лицевые мышцы свела судорога. Произносимые слова были неприятны для слуха. Бытовало мнение, что немецкие ругательства не такие ядреные, как русские, однако и они в большом количестве могли довести до греха. Оплеуха вышла звонкой. Подломился локоть, майор уронил голову.

– Не нуждайся мы в «языке», я бы его прикончил, – признался Вожаков. – А еще бы нервы помотал перед смертью, чтобы вчувствовался и понял, за что его… Ненавижу эту мразь.